На волка слава…

Марсо Фелисьен

— Это пустяки, господин Мазюр.

Я преданный друг. Я искусный мастер. Отныне напичканный причинами и разного рода достаточными основаниями.

Однажды сломанным оказался ролик одной из ножек кровати. Самая младшая, Шарлотта, привела меня посмотреть неисправность. Я повозился, покряхтел немного и отремонтировал.

— Готово, — говорю.

— Вы очень любезны, — сказала она.

У нее были круглые щечки, вся округлость которых как бы собиралась в одну точку (в две, скорее, поскольку щечек было две).

— О, — говорю я, — должна быть какая-то компенсация.

И приблизился к ней. Тогда она быстро расстегнула мой пиджак и очень быстро провела рукой по моей

груди, с чревоугодливым видом молча глядя на меня.

Время от времени это вновь повторялось. Когда я приходил, она издали, из-за распахнутой двери (у Мазюров все двери всегда были распахнуты) кричала:

— Господин Мажи, а вы знаете, оконный шпингалет, который вы починили, опять сломался!

— Пойдемте, посмотрим.

А Мазюр замечал:

— Мажи, вы слишком слабы. Они скоро начнут веревки из вас вить.

— Ничего, господин Мазюр.

И я шел к Шарлотте. И она повторяла свой жест. Всегда одно и то же. Ничего больше. Ее рука ходила по моей груди, как будто она хотела вытащить у меня бумажник, — но не вытаскивала, надо сказать, я проверял, да и к тому же я кладу свой бумажник в задний карман.

ГЛАВА XXI

Я знаю, в этом нет ничего такого уж интригующего. Нет ничего необычного, я первый готов согласиться с этим. Но мне не следовало бы доверяться тому, что было на поверхности. Шарлотта гладила у меня в районе галстука. Это ничего не значило, я согласен. Так себе, штрих, не более того. Завитушка. Фольклор. Архитектурное излишество. Но было ведь еще и то, что билось у меня ПОД моим галстуком. Мое сердце. Моя душа. И там что-то изменилось. С виду все вроде бы было, как прежде. Но все было уже иначе. Потому что я опять начал жить, ориентируясь на какие-то причины. Я действовал в соответствии с причинами. Я ходил к Мазюрам. Прежде это было привычкой. Теперь у меня были причины. Более или менее веские, но все же причины. Галстук. Молодежь будет играть в рами. Однако следует сказать, что, КАК ТОЛЬКО ЧЕЛОВЕК НАЧИНАЕТ ЖИТЬ С ОГЛЯДКОЙ НА ПРИЧИНЫ, ЗНАЧИТ, ОН СОЗРЕЛ ДЛЯ ПЕРИПЕТИИ. Потому что причины заставляют вас включиться в систему, а система способствует появлению перипетии, провоцирует перипетию, требует перипетии. Потому что система — это, если вдуматься, не что иное, как тревога. Или снадобье от тревоги, что, по сути, одно и то же. Раз требуется лекарство, значит, есть болезнь. Доски, которые мы пытаемся превратить в пол, прибивая их гвоздями к своей тревоге. Но эти доски не могут уничтожить тревогу. Она продолжает беспокоить, шевелится, царапает доски ногтями. Думаете, я выдумываю? В том, что я говорю, есть, конечно, много предположительного, но я уверен в истинности сказанного. Давайте для начала послушаем людей, находящихся в системе, людей, которые живут, ориентируясь на причины.

— Это было настолько отвратительно, что просто не могло так дальше продолжаться.

Или даже:

— Это было слишком прекрасно, чтобы продолжаться.

Это не может продолжаться — вот их ключевая фраза. А это ведь и есть тревога. Почему не может продолжаться? Где написано, что что-то не может продолжаться? ВСЕ МОЖЕТ ПРОДОЛЖАТЬСЯ. И плохое, и хорошее. Но при условии, что никто не будет ничего ворошить. При условии, что никто не будет задавать вопросов. Как Роза и Эжен. Которые жили, не испытывая тревоги. Но почему? Потому, что они жили, не доискиваясь до причин. Никогда не задавая себе вопросов, что будет, если… Тогда как Мазюры, с их манерами, с их квартирой, с их роялем, с их буфетом, испытывали тревогу:

— А что будет, если вдруг начнется война…

Или же:

— Что будет, если он умрет, Мазюр. Я останусь с

четырьмя дочерьми.

И все из-за причин. Люди говорят:

— Я счастлив. Почему?

И начинают искать причины своего счастья. И находят их. Такова драма причин: если доискиваться до причин, то они находятся. И тогда люди обнаруживают, что они хрупкие. Неустойчивые. Что они находятся в зависимости от того, куда подует ветер. Или что они могли быть более совершенными.

— Я счастлива. Почему? Потому что Мазюр находится со мной и потому что он хорошо зарабатывает. Но Мазюр может умереть.

Возникает тревога. Человек начинает думать, как бы что-нибудь улучшить.

— Он зарабатывает три тысячи франков в месяц. Вот если бы он зарабатывал три тысячи с половиной, мы могли бы что-то откладывать.

Вырисовывается перипетия. Ее зовут, и она приходит. Это естественно. А все из-за чего? Из-за причин. Из-за системы. Как только человек оказывается в системе, он начинает думать о том, что сколько продлится. И появляется тревога.

Испытывал ли я уже тогда тревогу? Тревогу, которая заставляла меня так страдать из-за системы, когда я думал, что отличаюсь от других людей, когда задавал себе вопрос, не чудовище ли я? А теперь тревога возвращалась ко мне, но все из-за той же системы, но уже в форме вопроса: как сделать, чтобы это продолжалось и как сделать, чтобы это стало более совершенным? Нет, настоящей тревоги еще не было. Это было всего лишь чувство беспокойства. Возникавшее временами из-за Розы. К счастью, Роза всегда была под рукой. И всегда оставалась такой же, как прежде. Я возвращался. И находил ее у себя в комнате.

— Была авария в метро, — сообщал я. — Какая-то несчастная бросилась под поезд.

Я волновался, потому что уже думал о том, какое впечатление эта история произведет у Мазюров. Это было в их духе — волноваться из-за любого пустяка. А Роза только произнесла:

— Да?

Не спрашивая о подробностях и уже снимая юбку, она поглядывала на свой зад, отражавшийся в зеркале шкафа. Характер, я вам скажу. Другую женщину обижало бы мое постоянное присутствие у Мазюров. С их — то четырьмя девицами на выданье. Другая стала бы делать намеки. Пустые и мелочные. Скривя рот. Стала бы дразнить. Роза же на все плевала. Мало того.

— Смотри-ка, у тебя не хватает пуговицы, — говорила она. — Давай, пришью. Чтобы все было в порядке, когда пойдешь к Мазюрам.

Иногда — влияние Мазюров, влияние системы — я говорил себе:

— Как, вот уже три года, а она все та же, все такая же добрая. Так просто не может продолжаться.

Всегда какая-нибудь фраза. Ловушка. Тревога. Почему так не могло продолжаться? Я бы затруднился сказать. Вон, Эйфелева башня, как стояла, так и стоит, и продолжает существовать? А, НАПРИМЕР, КАМЕНЬ?

— Зад-то ничего, симпатичный, я ничего не говорю, но ведь если подумать… Есть и другие, может быть, такие же красивые или более любопытные, которые с течением времени теряют свою привлекательность.

Беспокойство. Вопросы. Мысли. О прошлом и будущем. Об уходящем времени. Вытекающая отсюда тревога. Еще одна из форм системы, которая состоит в том, что ничего не можешь сделать, не спросив себя, а нельзя ли было бы сделать в этот же момент что-нибудь другое, получше или поважнее. КАК БУДТО ЧТО — ТО МОЖЕТ БЫТЬ БОЛЕЕ ВАЖНЫМ, ЧЕМ ЧТО-ТО ДРУГОЕ. Как если бы не существовало способа ограничиться одной задницей. А верность? Что, разве верность не существует? И как будто мне нужны все остальные задницы тоже. А между тем вот один из секретов: СУЩЕСТВУЕТ МАССА ВЕЩЕЙ, КОТОРЫЕ НАС НЕ КАСАЮТСЯ. Простая истина. Спасительная истина. О чем система, естественно, знать ничего не хочет. Люди говорят: