На улице Дыбенко

Маиловская Кристина

— Кирюш…

Ключи взяла. Телефон, кошелек на месте. Кира потянулась к замку, но Сережа сам открыл дверь.

— Кирюш…

И она выпрыгнула из норы. 2

Нора или живопырка — так Кира называла крохотную квартирку в Веселом поселке, на улице Дыбенко. Веселым в поселке было только название. Фамилия матроса Дыбенко не добавляла шика этому месту. Это было гетто для люмпенов. Но Кира сразу полюбила этот город интеллигентных алкоголиков. Там, на Волге, алкоголики были просто быдлом.

Волгоград ей никогда не нравился. Разрушенный до основания во время войны и выстроенный заново зэками, пленными немцами и бывшими военнопленными, приехавшими со всего Советского

Союза, он так и не стал для нее родным. Этот город степей и сильных ветров и сам смахивал на вышедшего на свободу уголовника, который вроде бы и устроился на работу слесарем-сантехником, женился и имеет двух несовершеннолетних детей, но того и гляди воткнет тебе по пьяни заточку в почку.

Волгоград наполовину состоял из частных домов, после войны наскоро сколоченных из всех подручных средств, а теперь, спустя пятьдесят лет, это уже были не дома, а прогнившие хибары с покосившимися заборами. После школы Кира заходила к друзьям-одноклассникам, а в девяностые, после лекций, случалось, пила паленую водку на вечно захламленных дворах, где могло валяться все что угодно: найденное, утащенное, спизженное барахло — мудреные «гравицапы», неработающие мопеды, запчасти неопознанных механизмов. Тут же на корявых и неухоженных грядках росли впопыхах посаженные кабачки и «синенькие». А в черной конуре в обнимку с погнутой, засиженной мухами алюминиевой миской бессменно сидел какой-нибудь барбос в колтунах, с дикой болью в глазах. Только не смотреть ему в глаза! Только не встречаться с ним взглядом! Хотелось быстрее напиться и заодно напоить барбоса, чтобы хоть как-то облегчить его существование. Придет время, и она найдет человека, мечтающего осчастливить всех барбосов на свете.

До Волгограда Кира жила у моря. Тогда маленькой кудрявой девочке казалось, что море есть в каждом городе, как дома, улицы и трамваи. В том давнем мире жили мама-папа, еврейская бабушка и даже прабабушка, молоканская [2] бабушка и нерусские дедушки. Про себя же Кира говорила, что она — метиска. Удобное слово — не нужно перечислять национальности предков. Кем по-настоящему была Кира — никто не знал, и она сама не знала, да это и не было тогда важным.

В том старом мире все было хорошо, во всяком случае так казалось.

Но однажды из окон, выходивших на море, донесся страшный гул, какого Кира никогда не слышала и даже не могла себе представить, что бы это могло быть. Она выбежала на балкон, увитый виноградной лозой, встала на стул и увидела, как по улице двигалось море. Не Каспийское, а темно-серое волнующееся море из человеческих голов. Головы шли, плотно прижавшись друг к другу, будто таким образом хотели стать сильнее, и шумели так, что невозможно было разобрать ни слова. Они били стекла, поджигали машины и бросали бутылки с зажигательной смесью.

На соседний балкон выскочил десятилетний мальчик Мурад, который уже давно оказывал Кире разнообразные знаки внимания. Месяц назад он спросил у своей мамы, может ли та отдать ему все их фамильное золото. Мурад знал, что семья его жила хорошо и золота у них было много. Во всяком случае, достаточно, чтобы сосватать кудрявую соседку. В тот день после школы он подошел к Кире неспешным, уверенным шагом. Этот смуглый мальчик знал, что настоящий мужчина не должен суетиться. Он легким движением приблизил Киру к себе и шепнул ей на ухо:

— У нас будет много золота. И еще бриллианты. Мой папа зарежет большого барана на нашу свадьбу. Ты выйдешь за меня?

Теперь же, привстав на носочки, мальчик с тревогой всматривался в движение серых голов. Что-то подсказывало ему, что их свадьба не состоится. На следующий

день Кира не пошла в школу. Пришлось прятаться в квартире еврейской бабушки и азербайджанского дедушки, потому что на их двери висела табличка «Ахмедов З.», и это было надежной защитой.

Одноклассники Киры переживали, что их покинет лучшая ученица класса, ведь за последние два дня уже уехал мальчик Арташ и девочка Ануш, но эти двое не были отличниками, оттого эта потеря не была настолько невосполнимой для третьего «А».

Двадцать восьмого февраля многие не пошли в школу и на работу. Многих уже убили: зарезали, сожгли, изнасиловали, выкинули с балконов. Шумные головы врывались в конторы ЖЭУ, угрожая топорами и ножами, требовали списки жильцов и выискивали фамилии, заканчивающиеся на «-ян». А у Киры, к сожалению, была именно такая фамилия. Она ей досталась от папы, а папе — от его папы. И никто из них в этом не виноват. Папы, к счастью, уже не было в городе, год назад он уехал в Волгоград на заработки. А дедушка, который много лет шил автомобильные чехлы и обивал мебель на улице Дружбы в маленьком приморском городе на Апшеронском полуострове, уже три года как лежал на старом армянском кладбище, и ему ничего не было страшно.

Некоторые из местных жителей прятали соседей и друзей в своих домах и подвалах, и кому-то из тех, с особенными фамилиями, посчастливилось спастись. Киру же уложили в багажник старой «шестерки», накрыли теплым одеялом и вывезли в аэропорт города Баку, откуда она вылетела ночным рейсом в Волгоград. А на следующий день в двадцатиградусный мороз уже шла в школу района, который назывался Краснооктябрьским. Теплой одежды у Киры не было, ведь в том городе у моря никогда не бывало морозов и почти всегда светило солнце. 3

Сережа кидался из угла в угол маленькой квартирешки, как пойманный зверь. Он знал, что кумары подступают незаметно, подкрадываются из-за угла, и поджидал их уже во сне, оттого и крутился в кровати ужом, пытаясь увернуться и не попасть в их когтистые лапы. Под утро начинало ломить суставы и прошибал пот. Начинались озноб и насморк, потом скручивало кишки и наваливалась тошнота. Настоящая ломка, или «абстяга», наступала через сутки. Ее Серега и боялся. Хотя, если вдуматься, Серега в этой жизни не боялся ничего и никого. Просто он попал в капкан, но стопудово из него выберется, даже если для этого ему придется отгрызть себе руку.

Он с трудом натянул брюки и свитер. Кожа становилась чувствительной, а руки и ноги сводило судорогой. В этот момент все мысли отступали, таяли в тумане. Кира, планы на будущее, данные сотни раз себе и другим обещания, долги — все смывало огромной волной. В голове выстукивала только одна мысль, одна идея, переходящая в дикое желание, похожее на неуемное чувство голода, которое нужно утолить во что бы то ни стало.

Он вышел из квартиры. К соседям не было смысла обращаться, и так всем должен. Гордость он давно растерял, растратил, профукал, оставались только гольная надежда и вера в несбыточное. Вера в то, что как-то удастся прожить и этот день. Ведь сказано же, не заботьтесь о дне завтрашнем, ибо завтрашний будет сам заботиться о себе: довольно для каждого дня своей заботы. Пусть тебя везде шпыняют и шарахаются как от шелудивого пса, а ты идешь, потому что не можешь не идти. Как там она ему читала про того конченого алкаша, у которого дочка в проститутки пошла: «А коли не к кому, коли идти больше некуда! Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти. Ибо бывает такое время, когда непременно надо хоть куда-нибудь да пойти!» [3]