На углу, у Патриарших...
Шрифт:
…Хорошо им было. Они были дома. Это был их город, их чудной и чудный, непредсказуемый город — Москва.
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ.
ПРЕМЬЕРА.
Его невозможно было толком разглядеть: только спина, только затылок, только руки в перчатках… Казалось, это и не человек — лишь тень человека. Но тень могучая и страшная…
Тень вошла в подъезд дома, где в квартире-конторе совсем недавно обитал сутенер Константин Кузьмин. Тень поднялась по лестнице. Тень замерла
Рука в перчатке повернула ключ, и дверь открылась. Тень скользнула по коридору, мимо комнат, на кухню.
Мощные руки развернули двухметровый холодильник «Бош». Луч фонаря осветил заднюю стенку. Отвертка выкрутила винты. К обратной стороне стенки был приклеен скотчем внушительный пакет. Руки в перчатках осторожно его отлепили.
Тень стремительно и бесшумно покинула квартиру, спустилась по лестнице вниз, вышла из подъезда и растворилась в московском полумраке.
…Руки — уже без перчаток — вскрыли пакет. На ярко освещенный стол посыпались пачки денег — российских рублей и долларов, фотографии, снятые скрытой камерой, на которых разнообразные мужчины совершали с проститутками половые акты во всем их неприглядном естестве, а последним выпал лист твердой бумаги с короткими записями. Рука схватила листок. На нем значилось:
Компьютер
«Пять в Турцию 12 ноября».
«Бабки с мамок 29 ноября».
«Кемеровские 2 января».
«Четыре в Грецию 12 января».
«Авила 20 января».
«Авила 3 февраля».
«Авила 23 февраля».
«Бабки с мамок 1 марта».
«Менты 10 марта».
«Кемеровские и Авила 21 марта».
«Авила — Тарасов 10 апреля».
Руки неспешно сложили листок вчетверо.
Картина была достойна кисти передвижников: трех цыганок препровождали из милицейского «газона» в 108-е отделение.
Смуглые, пестро наряженные дамы трагически воздевали руки к небу, не кричали, а буквально вопили, не просто плакали, а бурно рыдали. С истинно цыганским темпераментом они отвергали любые наветы и заверяли окружающий мир в своей безусловной невиновности. Шевелев и два милиционера молча и без эмоций делали свое дело: старались как можно быстрее затолкнуть буйных гражданок в карательное учреждение.
— Начальник, мангу марем, зачем в милицию?! — басом кричала старшая.
— Бедных цыган обижаешь! Раз цыганки, значит, ни за что обидеть можно? За весь день десять рублей заработала! — прерывистым плачущим контральто вещала о своих бедах средняя. А младшая — хорошенькая — била на жалость:
— Дети голодные ждут, а их маму в тюрьму!
Вопли продолжались и в дежурной части. Из-за барьера поднялся Паршиков и гаркнул:
— Хорош орать, ромалы! — Цыганки попритихли. — Ну, таборные, все из карманов, из лифчиков, из трусов — на стол! — продолжал майор громовым голосом.
— Ничего нет, начальник! — за всех трех коротко ответила старшая.
— А мы посмотрим! — не унимался Паршиков.
— У них в сумке кое-что имеется, — вступил в разговор Шевелев.
— Я думаю, что и в лифчиках еще
— За пазуху к бабам полезешь, начальник, да? — вскричала целомудренная молодка.
— Зачем же я? — удивился Паршиков. — Для этого у нас специалисты есть.
И будто по его призыву спустились по лестнице две пригожие девицы в ладно сидевшей на них милицейской форме.
— Спасибо за билеты, Адам Андреевич, спасибо! — душевно поблагодарил режиссера-новатора Горского элегантный человек средних лет.
Трое сидели за журнальным столиком в роскошном кабинете: режиссер Адам Горский, Алексей Тарасов и элегантный господин — Борис Николаевич Китаин, хозяин кабинета.
— Не мне спасибо, Борис Николаевич, а вам. За все спасибо! — Горский руку к сердцу приложил — так расчувствовался.
— Не об этом речь. Что следующее ставить будем? — поинтересовался Китаин.
— Об «Иванове» мечтаем… — скромно потупился режиссер.
— Ну и начинайте! — подбодрил его Борис. — Пусть ваш директор смету готовит. Но послезавтра вам от банкета не отвертеться! — Он с напускной строгостью постучал пальцем по столу.
— Как уж тут отвертишься! — расплылся в улыбке Адам Андреевич. — Ваш распорядитель второй день ящики в театр завозит.
Все трое рассмеялись. Когда смолкли, потянулась какая-то неловкая пауза. Горский понял, что ему пора. Он поднялся из-за стола.
— Разрешите откланяться.
— У нас все решено?.. — как бы спохватился Борис. — Ну, тогда не смею вас задерживать. До послезавтра, Адам Андреевич!
Режиссер удалился. Китаин остро глянул на Тарасова.
— А теперь, Леша, потолкуем о делах наших скорбных, — сказал он неожиданно жестко. — Так что же за проблемы у тебя?
— Никольский, — одним словом ответил Тарасов.
— Сосед? Мент из сто восьмого? Тот, которого твой Артем не замочил? Опять его голову хочешь?
Китаин спрашивал отрывисто, будто взлаивал. Такой тон легкого разговора Тарасову не обещал. Но и отступать Алексей не собирался.
— Он мне мешает! — заявил Тарасов твердо.
— Крысятничать мешает? — опять будто взлаял Китаин. — И правильно делает. Ты его на бабки заряжал? Он у тебя с ладошки клевал? — Тарасов молчал, не отвечал. — Ты воруешь — он ловит. Он честный мент, и беспредельничать тебе я не позволю. Мне уголовники не нужны.
Китаин прошел к письменному столу, извлек из ящика свернутый в трубку плакат и развернул его. Над благообразным портретом Тарасова большими буквами значилось: «Алексей Тарасов — ваш выбор».
— Честный, неподкупный друг народа — вот кем ты должен быть, дорогой кандидат в депутаты! — В голосе Бориса Николаевича звенел металл.
— Уже плакат? — удивился Тарасов.
— А через три дня — залог, и через неделю регистрация, ты понял? — Сгоряча у Китаина вырвалось блатное присловье.
— Не знаю, как и благодарить тебя, Боря! — Тарасов, невольно уподобляясь чувствительному Горскому, театрально приложил руку к сердцу.