На троне в Блабоне
Шрифт:
И вот я держал в замерзших пальцах обжигающую холодом КОРОНУ королей Блаблации. Я встал на колени, ловко обмотал ее растрепавшейся соломой и, прижав сноп к груди, вернулся, не разбудив лебедей.
КОРОНА у меня! Я мог бросить призыв: королеву — в замок! Королеву — на трон!
Сердце мое беспокойно билось, но я верил: народ призыв подхватит, даже те, кого королева не слишком-то устраивала, предпочитали ее, чем случайного человека, записного крикуна-самозванца. Королева для многих представляла власть, обеспечивая, можно сказать, ВАКАТ [7] —
7
Пустующий, свободный (от франц. vacant).
В домике садовника всегда что-то булькало на плите, весело позвякивала крышка, а из духовки вкусно пахло жарким. Королева привыкла сама ходить на рынок, знала рыночные цены не понаслышке, как министры и даже сам Директор, доверявший рапортам. Королева хорошая хозяйка, своим правлением обеспечит изобилие мяса, масла, сметаны, не говоря о муке и яйцах, которые некогда покупали десятками (по шестьдесят самое меньшее), а не как теперь — штуками. Пожалуй, прославление кулинарных добродетелей королевы Ванилии принесет пользу, привлечет и сердца и желудки.
Уверившись, что за мной не подглядывают, я надел Корону на щербатый цветочный горшок и засунул его в другой, пошире. И подтолкнул ногой к целой пирамиде горшков и ящиков с плетями засохших растений в расчете на то, что при очередном обыске шпики поленятся перебирать кучи старых черепков, на глазок их было несколько десятков. Я полагался на чиновничью лень. И не ошибся: еще дважды бульдоги рылись в моем сеннике под тем предлогом, что меняют солому к уже близкому празднику.
В сумерки пошел снег, в воздухе бесшумно плыли не снежинки, а целые хлопья недолговечной белизны, таяли в дыхании, оседали на волосах, вокруг мгновенно побелело, исчезли грязные следы, а черная лохань пруда превратилась в белое блюдо — подуют ветры, заметет его сугробами до краев. Снегопад заглушал все звуки, за верхушками обнаженных деревьев исчезли городские башни, гибкая, подвижная куртина заслонила желтеющие в окнах огоньки. Засыпанные снегом стражники куда-то улетучились, в такую метель даже Бухло мог спокойно меня навестить.
Я дремал у печурки, разогретая жесть грела лицо, пыхала теплом; вдруг предостерегающе закричали лебеди. За стеклом, перечеркнутым железным переплетом решетки, что-то темнело, чья-то рука стирала налипший, лениво таявший снег.
— И кого принесло в такую ночь? Двери с другой стороны… Обойдите кругом.
Я ждал, чтобы открыть дверь в последнюю минуту жалко упускать тепло от раскаленной печурки.
Кто-то приближался, что-то мелькало в темноте, полной движения, трепета, хлопьев снега, падающего зигзагом, искажающего видимость.
Вдруг большая белая галушка вскочила мне на грудь и горячий язык лизнул в нос. Я почувствовал запах влажной собачьей шерсти — наш песик Мумик, весь в снегу, прыгал вокруг меня.
За ним вошла Кася, потрясла мою руку и деловито заявила:
— Никаких нежностей, вымокнешь. Нам надо стряхнуть снег. Я совсем как снежная баба. Если бы не Мумик, никогда бы тебя не отыскала. Мы шли ощупью. Дома исчезли, какая-то стена, кусты, заваленные
Она сбросила пелеринку с капором, рассыпая вокруг себя пригоршни радужных брызг. Теперь я мог поцеловать ее в щеку, румяную, словно елочное яблочко. Мумик носом знакомился со всеми углами, наткнулся на притаившихся лебедей, а они заклацали клювами, замахали крыльями и загнали его под мою лежанку, откуда он обиженно ворчал, явно ожидая нашей поддержки.
— Что за омер-р-рзительные птицы, шипят, как змеи, того и гляди, ущипнут!
— Тихо, Мумичек! Они, наверное, спали, когда мы сюда ворвались, пока здоровались, отряхивались от снега, обнимались, они небось все приняли за драку, — терпеливо объясняла Кася. — И защищали папулю. Надо с ними познакомиться, чтоб признали нас за своих.
Постепенно лебеди успокоились, согласно улеглись, посудачили немного друг с другом и задремали. Тишина воцарилась такая, что слышалось лишь гневное посапывание пса да время от времени снег с шумом съезжал со стеклянной крыши и тяжко шлепался, прибивая влажный пух. А с неба все сыпалось и сыпалось.
Каська осмотрелась в моей тюрьме: полки с горшками засохших растений, наполовину повыщипанные лебедями, несколько апельсиновых деревцов с запыленными листьями, словно вырезанными из линолеума, башни пустых цветочных горшков разного калибра, железная койка со слежавшимся сенником и войлочные попоны, от которых несло конюшней, наконец, печурка, пышущая клубами дыма и цедящая слабое тепло… Она одна придавала домашний уют. Кася покачала головой: как только я выдержал тут столько времени, и приняла решение:
— Забирай свои манатки — и айда отсюда! Бежим! Дорогу знаешь лучше нас. Метель наше спасение. Мумик идет первым, он учует стражу, если им захочется высунуть нос в такую собачью погоду…
— Только не собачью! — возмутился Мумик. — Псы любят солнечные дни…
— Тебе легко командовать: пора бежать! Никуда не двинусь без лебедей. Они мне доверились. Благодаря им я заполучил то, что понапрасну ищет Директор, — Корону Блаблации.
— И вправду нашел Корону? Покажи, папа!
— Вон там в углу, в двух шагах от тебя. — Я кивнул на кучу надбитых горшков. — В том большом горшке, насаженном на маленький. Трижды шпики брали ее в руки и отставляли на место.
Я вынул меньший горшок и достал зубчатый золотой обруч, так и вспыхнувший каменьями в свете пламени из открытой печурки.
— Дай мне! Хочу рассмотреть.
Она выхватила у меня Корону, примерила, но Корона съехала, закрывая глаза, на уши и на кончик носа.
— Большая! У этого короля Кардамона башка что надо, — проворчала она с одобрением. — Позволь мне немного поносить ее на шее!
— Я хотел тебя даже попросить об этом. Только запомни, тебе придется в случае погони спасать Корону! Они бросятся на меня и будут ее искать. Как было с хроникой…
Кася смотрела на меня, не очень понимая.
— А где она? На столике лежат одни пустые страницы.
— Видишь жестяной совок под печкой? Всунь палец в ручку, нащупаешь туго свернутые страницы… Сейчас не доставай, вытащим на месте, я вложу их в Книгу, свяжу шнурком и запечатаю сургучом, чтобы враги их не подменили. Совок тоже ты возьмешь. За него отвечаешь.