На троне в Блабоне
Шрифт:
Он ходил от стола к двери и обратно, вдруг остановился передо мной и отчеканил:
— Правительства сменяются, а полиция остается. И картотеки по-прежнему сгодятся. Одни надобно снести в шкафы в подвале, другие оставить под рукой. Ни одна бумажка не должна потеряться. Все рано или поздно пригодится. И в этом моя сила.
— А вдруг, пан Директор, и против вас пузатая папочка припасена? И некто, самый преданный, терпеливо пополняет ее в расчете на нового директора? — шепнул я с притворным участием.
— Не
Я с сомнением покачал головой, хотя, по правде говоря, его карьера — наглядная иллюстрация провозглашенных принципов, коими он руководствовался в жизни.
— Я не ошибаюсь, — заявил он снисходительно. — Поэтому еще раз советую держаться меня, прийти в конце концов к соглашению со мной.
Молчание продолжалось слишком долго понятно было, что я отказался.
Время мы измеряли кормежками. И мало что смог’ бы я взять на заметку, если бы не назойливая муха, облюбовавшая соседа. Она куда-то исчезала, когда он, тяжело подпрыгивая, слишком настойчиво ее преследовал; однако только он устраивался подремать на нарах, как муха снова с язвительным жужжанием усаживалась у него на лбу, ползала по уху, заглядывала в нос — возможно, просто грелась в теплом дыхании. Он вскакивал, фыркал, шлепал себя по щекам, снова начинал за ней охотиться.
— Почему эта скотина не садится на вас? — Его ярость обращалась на меня, словно мы с мухой были заодно.
Наступали ранние сумерки, словно и сюда просачивался из парка дым тлеющей листвы. Директор собирался лечь, когда увидел на стене муху. Может, и она задремала? Или пришел конец ее жизни и она по-насекомьи присохла? От всего сердца я желал ей проснуться и вовремя улизнуть на потолок, раствориться в темноте. Я напряженно ждал. Директор подкрался, занес огромную ручищу, дабы одним ударом расплющить несчастную муху.
Грохнул изо всей силы и взвыл от боли. На грязноватой известке красная звезда разбрызганной крови. Он сосал ранку на ладони и косился на стену. Неистребимая муха, казалось, сидит там по-прежнему.
— Вы видели — и не предупредили меня, — бормотал он, слизывая кровь. — Ведь это шляпка гвоздя!
И муха, словно вызванная заклинанием, с жужжанием начала кружить над нашими головами. Не жужжание, а прямо-таки победоносные фанфары.
Ага, значит, и Директор делает ошибки. Хвалился, что все видит, а недосмотрел. Во мне крепла надежда, росло сопротивление.
Несколько раз меня выводили на прогулку во внутренний двор. В приоткрытом окне маячила узкая мордочка Хитраски.
— Тебе любовное послание!
На клочке несколько переплетенных линий и сердечко. Я понял сразу: „Запутываю дело, сердцем с тобой“. Хотел поблагодарить знаком, но в окне высокого первого этажа уже никого не было.
Стражник, у него была физиономия честного человека, закрыл дверь в камеру. Выводя на прогулку, представился как участник войны с Тютюрлистаном, той не-состоявшейся войны: канонир от Бухла. В Блабоне, оказывается, кипело. Бородатые типы в пелеринах и капюшонах, глубоко натянутых на глаза, призывали к бунту. Сыпались аресты. Новый Директор не верил никому, кроме своей секретарши. Предательство разъедало даже тайную организацию акиимов; ожидали перемен. Почта ежедневно приносила целые кипы доносов и анонимок. Любителей на освобождающиеся кресла хватало с избытком.
Артиллерист прислал пирог от королевы! Пилки для металла в пироге не было. Канонир уверял, что бежать не стоит, со дня на день начнется Великое Обновление, в замке воцарится новая власть. В городе много говорилось о возвращении короля, но он публично со ступенек своей цирюльни объявил многочисленным монархистам, что по-прежнему на трон не претендует. Предпочитает парикмахерское кресло, куда усаживает избранных от народа, всегда готов им служить.
Стражник вручил мне полпирога, и того ему показалось много; глотая слюнки, спросил:
— А уважаемый летописец не поделится со мной?
— Бери половинку, добрый человек! — охотно согласился я, обрадованный новостями.
— Это всего четвертушка… Половину-то я съел. Кот просил сообщить — он вертится у ворот, — вкусный ли пирог. Инструкция обязывает тюремных стражников все кондитерские изделия разрезать и проверять, не спрятаны ли в них записки, пилки, ножи, веревочные лестницы…
— Веревочные лестницы? Чепуха какая-то!
— Все зависит от величины пирога.
Стражник верил всем предписаниям и мысли не допускал, что печатное слово может оказаться глупостью.
Мы гуляли до тех пор, пока не съели свои порции. Над нами носились и чирикали нахальные воробьи, готовые самому королю сесть на скипетр, словно на какую маковку. Им пирог тоже пришелся по вкусу, хоть получили только крошки.
Мостовая блестела после недавнего дождя. Пасти водостоков еще отплевывались, а над крутыми крышами замка переваливались тяжелые облака. Вороны каркали брюзгливо, загрустили лишенные листвы деревья. Ветер пронизывал до костей, я с облегчением отправился в теплую камеру, в нору, где предстоит зазимовать.