На сердце без тебя метель...
Шрифт:
В вас чистое сердце, я увидел его, угадал своим чутьем la B^ete. В вас есть свет, которого хочется коснуться. Не бойтесь, вашу чистую душу ни на йоту не запятнал грех стяжательства и чинопочитания, что привел вас в Заозерное. Думайте о нашем браке, как о благе для меня, истинного Чудовища. Это я должен мучиться сомнением, довольно ли даю в обмен на право быть с вами, ma Elise.
Наверное, я должен был отдать это послание вам в руки. Но я не могу. И не хочу. Помните, я твердил вам, что мы сами творим судьбу? А вот нынче я вверяюсь полностью в
Любой человек, смело отдающий душу и сердце в чужие руки, жалок и глуп. Ранее я бы первый посмеялся над таковым. Но не теперь. Впервые в жизни я не страшусь открывать свою душу, не страшусь говорить от всего сердца. И ежели это станет ключом, что откроет мне ваше сердце, пусть будет так… Берите меня, владейте мной безраздельно. Я отдаюсь в ваши руки без раздумий и сомнений, со всем моим прошлым, со всеми грехами. Со всем моим состоянием, которого жаждет ваша maman. Со всей моей любовью к вам, ma Elise. Ибо я люблю вас.
Я безмерно люблю вас, ma Elise…»
При последних строках сердце ухнуло куда-то вниз, а тело так ослабело, что Лиза безвольно упала на постель и уставилась невидящим взглядом в потолок. Разум лихорадочно работал, вытаскивая из глубин памяти все пережитое, предъявляя доводы как за достоверность прочитанных строк, так и против. А несмелое сердце встрепенулось и впервые открыто вступило в бой, намеренно не замечая все, что противоречило его надеждам.
Все-таки не следовало вскрывать письмо Александра. Как не открыла Лиза конверт с посланием от того, другого, что передала ей среди прочих бумаг фельдфебельша. Ей должно было раз и навсегда закрыть дверь в прошлое, потому что именно оно, восстав волной, может смести ее настоящее: с таким трудом восстановленное имя, возможность быть настоящей Лизой Мельниковой, жить прежней жизнью без масок и лжи, без сомнений.
Что это? Очередной ход в проклятой игре, которую некогда затеяли эти двое мужчин, вырывая друг у друга нити, чтобы управлять ею, как марионеткой? Или это… это правда? Каждое слово… каждое из числа многих… Но ежели так, ежели это правда… Что ей делать? Верно, тем же вопросом терзалась Пандора[347], поднявшая крышку ларца. Что ей теперь делать? Оставить все как есть? Или… или попробовать осторожно разузнать, что творилось за минувшее время в Заозерном? Недаром же судьба привела ее в эти места.
Лиза уже было бросилась к двери, чтобы позвать хозяина двора да разузнать, чьи земли рядом, когда внутренний голос вдруг шепнул ей: «Belle Voix de Moscou. Где она нынче? Не в Заозерном ли? И вспомни, где она была, пока ты там жила. Может статься, и письмо к тебе он писал прямо там, в maison verte?»
Воспоминание
«Не следует горячку пороть, — размышляла она ночью под шелест дождя. — По приезде в Муратово нужно рассказать обо всем Натали, обсудить с ней. А после толком все обдумать. Даже если каждое слово — правда, письмо писано до побега. А такое не прощается… не прощается… И потом, прошел год. Эта актриса сызнова там, в maison verte… ах, как щемит в груди! Ненавижу за это! Не думать… не думать! Лучше подумать о том, что уже есть… позабыть, как страшный сон — Marionnettiste, Заозерное, maison verte, Александра… Думать о настоящем. Думать о настоящем… Ах, ежели бы правда то была… в каждом слове. Ежели б правда!»
Когда следующим днем Лиза открыла глаза, она так и лежала на постели в дневном платье. И то было даже к лучшему, потому что над ней склонился Прохор и энергично тряс ее за плечо. Она не успела отпрянуть от лакея, возмутившись его поведению, как тот приложил палец к губам в знак молчания. Растерянно глядя на него, Лиза невольно подчинилась.
— Лизавета Алексеевна, надобно выезжать, — прошептал Прохор.
Потом также знаком показал, чтобы Лиза слезала с постели, что она и сделала. Правда, едва не упала, запутавшись в юбках. Где же Маша? Отчего не пришла прибрать ее перед сном? C’est vraiment dommage![348] И что вообще происходит?
— Вам надобно тотчас же ехать, не мешкая. — Прохор поднял с пола небрежно брошенные вчера туфли и подал хозяйке. — Я сговорился с одним проезжим крестьянином. Он из местных. У него бричка. Не бог весть что, но сгодится. Он довезет вас до ближнего имения, а там уж напишите к барыне нашей аль к Никите Александровичу. Чай, не оставят вас без помощи-то?
— О чем ты говоришь? С кем ехать? Куда? А что с ямщиком нашим? Где Маша? — забросала Лиза лакея вопросами.
Тот только поморщился в ответ, но после небольшой паузы все же заговорил:
— Барыня та, приезжая, хворь с собой привезла. Ночью скончались трое из ее людей, а под утро и она преставилась, упокой Господи. — Прохор размашисто перекрестился. — Яков, ямщик наш, из инвалидов. Он заразу-то сразу распознал — за армией она ходит, косит всех подряд. Нет от нее спасения, коли не сбежать вовремя. Хозяин за дохтуром в уезд послал, а Яков сразу же смекнул, что к чему, да мне сказывал. Уезжать вам надобно и срочно, подальше от хвори этой.
— Так поехали! — Предупреждение Лизаветы Юрьевны мелькнуло в голове, и страх перед холерой захлестнул тут же, мешая мыслить разумно. — Запрягайте! Едем тотчас же! Пусть Маша…
— Маше худо, — прервал ее Прохор. — Не надо было ей за барышней той ходить. От нее хворь приняла. Яков же с лакеями барыни в людской был. Говорит, тоже мог подхватить, чует лиходейку в теле. Хочет дохтура дождаться, мож, михстуру какую даст. А вы… вы ни с кем ведь не говорили. Уезжайте, покамест дохтур не прибыл. Яков говорит, дохтур приедет — никого не выпустят, может статься. Так было, в южных землях, Яков точно знает, ему сказывали. Пойдемте, покамест крестьянин тот не сообразил, что дело нечисто.