На сердце без тебя метель...
Шрифт:
— Как вы понимаете, ни о каком союзе между мной и mademoiselle Вдовиной отныне не может быть и речи. В ночь на пятницу, следуя исключительно собственной воле, она с матерью покинула Заозерное. Полагаю, mademoiselle Вдовина осознала, что совершила ошибку, приняв мое предложение. Это никоим образом не связано с моей болезнью, как думает Борис Григорьевич, или с тем, что я нанес ей какое-то оскорбление или чем-то огорчил ее, как полагает Василий Андреевич. Во избежание ненужных вопросов и домыслов скажу прямо — сердце mademoiselle никогда не принадлежало
Александр на мгновение замолчал. Дернулись мимолетно пальцы, будто он хотел сжать их в кулаки, но передумал. В наступившей тишине были слышны только всхлипывания Пульхерии Александровны, которая с самых первых его слов тихонько плакала в платок.
— Надеюсь, вы поймете меня, — продолжал он, — если я попрошу отныне не упоминать при мне имени mademoiselle Вдовиной или нечто иное, связанное с ее особой. Прошу вас забыть обо всем, как сделаю это я. А теперь, полагаю, можно пройти в столовую.
«Вот так в короткой речи перед ужином и отрекаются от прошлого», — с горечью подумал тогда Борис, ничуть не удивленный происходящим. Василь отреагировал иначе. Он как ошпаренный вскочил на ноги и завел спор о том, что все это совершенно не похоже на обыкновенный отъезд, что, скорее всего, случилось нечто такое, что вынудило Вдовиных покинуть имение. Что совесть и честь требуют от Александра узнать о судьбе бесследно исчезнувших женщин. Что сам он уже объездил все окрестности, но, увы, безрезультатно.
— Господи, ты же был так близок с ней! — горячился Василь. — Ты говорил, что любишь ее, а теперь вот так! У тебя просто нет сердца! Ты совершенно бездушный человек… Готов биться об заклад, что она узнала, каков ты на самом деле, оттого и сбежала в ужасе.
Он тогда все наскакивал на Александра, словно разгоряченный дракой петух. И от безразличного вида кузена распалялся все сильнее и сильнее, особенно когда, сославшись на усталость, салон покинула Пульхерия Александровна, не желавшая наблюдать очередную ссору. И только Борис видел через выставленные Александром заслоны боль. Потому и прервал Василя, вызывая огонь ссоры на себя.
Нет, Борис не станет лгать. Ввиду тех прохладных отношений, что сложились меж ним и младшим Дмитриевским, давить на больное место Василя — зависимость от расположения кузена — было приятно. Василь тогда взвился пуще прежнего, уверял, что не собирается ни минуты оставаться в имении, где его «всякий раз попрекают рублем и куском». Решив прервать, наконец, их привычный обмен «любезностями», Александр бесстрастно заметил:
— Никто не покинет Заозерное, пока я не позволю. Даже ты.
— Я не твой крепостной, чтобы ты мне указывал! — сорвался на крик не на шутку разозленный Василь.
Борис тут же напрягся, готовый вмешаться, если потребуется. В его памяти был чересчур свеж финал последней ссоры кузенов. А после странной болезни Александра соперники были отнюдь не равны по силам…
— Я
Александр и бровью не повел, пристально вглядываясь в разгоряченное лицо Василя.
— Нынче ведь не сезон. Куда тебе торопиться из имения?
— Куда угодно, лишь бы подальше от тебя!
— Что ж, воля твоя, — пожал плечами Дмитриевский-старший, а потом вдруг добавил холодно: — Только вот лошади и экипажи мои. Ежели только пешком до станции, mon cher ami, а далее за свой счет…
— Что ж, — в тон ему ответил Василь, зло поджимая губы. — Коли так, мне не остается ничего иного, как признать себя твоим пленником, mon grand cousin. Надеюсь, кандалы на руки и ноги надеть не прикажешь? Теперь я понимаю, отчего она сбежала от тебя. Это только в сказке la Belle et la B^ete могут быть вместе.
— Я рад, что оправдал твои ожидания, mon cher, — насмешливо произнес Александр.
На том и расстались. Василь быстро откланялся, чувствуя, что в очередной раз проиграл кузену в словесной дуэли, и никто не стал уговаривать его остаться на ужин.
— Он все еще зол на тебя из-за сватовства к mademoiselle Зубовой, что ты ему не позволил, — Борис попытался найти причину горячности Василя.
Он чувствовал, что Александру необходимо выговориться. Как несколько лет назад в Москве, после того как Дмитриевского выкинула из усадьбы собственная belle-m`ere, не позволив похоронить жену. Но теперь отчего-то все было иначе. Все попытки узнать причины случившегося Александр умело заводил в тупик. В итоге Борису пришлось сдаться и перевести разговор на другую тему.
— Ты по-прежнему полагаешь, что я неправ? — с деланным удивлением приподнял одну бровь Дмитриевский. — Может статься, так и есть. Злость на тот запрет пробудила в нем нечто, чего прежде мы не замечали. Оттого он и стал таким.
— А ты все так же убежден, что не ошибся тогда? — спросил Борис. — Что, ежели ты не прав, и там были чувства, а не алчность и желание устроить свою судьбу? И вот тебе причина злости, что не остывает до сего дня. Будь ты виновен в невозможности для меня соединиться с той, кого бы я полюбил всем сердцем, думаю, я нападал бы на тебя с неменьшей горячностью.
— Какое превосходное замечание! — усмехнулся Александр. — Только вот отчего этот вулкан страстей мирно почивал до нынешнего Рождества? Отчего не было такой, как ты изволишь выражаться, горячности сразу же после моего запрета?
Борис долго смотрел на него, словно взвешивая, стоит ли ему высказывать предположение, которое недавно зародилось в его голове. А потом все-таки решился:
— Ты полагаешь, что Василь мог увлечься?.. Помилуй бог, ставить ли ему это в вину?! Ты же знаешь, что и меня не обошло сие стороной. Да и кто бы ни поддался ее очарованию? Как там было в виршах Василя? «Образчик дивной красоты и прелести, прекрасная богиня, лазуревых очей твоих…» Даже ты, позволь тебе заметить, потерял голову.