На родине
Шрифт:
Губернатор и помещик сидели в отдаленном углу и о чем-то с жаром говорили. Увидя меня, Углицкий быстро, скороговоркой сказал:
— После, после! Положите бумаги и пройдите к Марье Андреевне или в канцелярию.
Я успел заметить, что он был сильно встревожен, на нем лица не было. Ростин тоже был очень серьезен и, повидимому, что-то сообщал по секрету. Ростин наскоро поздоровался со мной. Углицкий с нетерпением ждал, чтобы я ушел. «Притворите, пожалуйста, за собой дверь и скажите, чтобы никого не принимали!» — попросил он меня. Я
В зале никого не было. В гостиной сидела Чуча.
— Здравствуйте! — сказала она, улыбнулась на минуту и, обдернув сзади юбку, вильнула талией и турнюрой, как она иногда делала для грации.
— Вы от Льва Михайловича теперь? — вдруг серьезно, даже с беспокойством спросила она.
— Да, от него: а что?
— Что там делается?
— Там сидит Егор Степанович.
— Да, я знаю: я его видела. А еще?
— Еще — никого нет: а вам нужно кого-нибудь?
— Нет, нет (она замотала головой), мне не нужно! Марья Андреевна посылала меня к нему: я отворила дверь, а Лев Михайлович так взглянули на меня, так взглянули... ах! — Она приложила ладони к вискам. — И махнули рукой — вот так (она махнула), чтобы я ушла.
— Потом что?
— Ничего. Марья Андреевна думала, что я перепутала что-нибудь, и послала Сонечку посмотреть: он и ей махнул рукой. «Поди, говорит, к себе и скажи, чтобы нам не мешали».
Услышав мой голос, вошла Софья Львовна, задумчивая, почти печальная.
— Вы были у папа? — спросила она меня.
— Да. Там Ростин сидит: они о чем-то по секрету разговаривают.
— Maman очень беспокоится.
— А где Марья Андреевна? — спросил я.
— Она посылала за Линой и теперь заперлась с ней и что-то шепчут... Я боюсь! — печально прибавила она.
— Ах, и я боюсь! — повторила Чуча.
— Да чего: что такое? — приставал я.
Ответа не было. Мы трое стояли и вопросительно глядели друг на друга.
Скоро мы заслышали, что гость уходит из кабинета; губернатор проводил его до приемной и вошел к нам.
— Где Марья Андреевна? — спросил он торопливо и, не дождавшись ответа, пошел к ней, а меня попросил итти в канцелярию и позвать к нему Добышева.
Я передал Добышеву приглашение и ожидал в канцелярии его возвращения. Но в три часа он не сходил, и я уехал домой.
— Ну, что? — с тревогой спросил меня крестный. — Правда это?
— Что правда?
— Губернатор уволен?
Я остолбенел. «Я ничего не знаю, не слыхал, но похоже на правду...» Я рассказал ему о посещении Ростина, о смущении Углицкого и всех в доме.
Якубов рассказал мне, что Ростин заезжал к нему и показывал письмо из Петербурга, с известием, что губернатор причисляется к министерству, и прибавил, что теперь, вероятно, весь город знает о том.
XIV
Известие подтвердилось. На другой день я застал живые толки в канцелярии. Чиновники не сидели на своих местах, а собирались
— Подите вверх, — сказал он, — его превосходительство ждет вас.
Я не знал, как показаться, и зашел прежде на женскую половину. Чуча, завидя меня, хотела улыбнуться, но вместо этого ахнула и приложила ладони сначала к вискам, потом закрыла ими лицо и залилась слезами.
— Что вы? — спросил я с участием, — о чем вы плачете?
— Ах, какое горе! Разве вы не знаете?.. Лев Михайлович... уво... уволен... уезжает... и Сонечка тоже... — Слезы не дали ей договорить.
Вышла Софья Львовна, тоже со следами слез. На мой вопрос, правда ли это, она грустно шепнула: «Да... кажется... Мы... мы... уедем... Прощайте!..» И отвернулась.
— Как «прощайте»! Я не останусь здесь, я поеду вслед за вами! — живо перебил я. — Я давно рвусь отсюда.
— Да? Merci... Я рада, — тихо сказала она. — Подите теперь к папа, поговорите с ним, успокойте его как-нибудь. Он ходит в кабинете один, никого не принимает...
Я вошел в кабинет. Лев Михайлыч ходил большими шагами по кабинету. Он обрадовался мне, точно другу.
— Слышали? — почти закричал он, — каковы молодцы! Добились-таки, чего хотели!
— Кто? — тихо спросил я.
— Кому же, как не жандарму! Подслужился! В генералы хочется да в столицу. Нет, этому не бывать, как бог свят, не бывать! — Он даже перекрестился. — Я еще не выжил из ума, язык у меня есть, за словом в карман не полезу. Я там открою глаза на его «ревностную и неусыпную службу»!
— Что за причина? За что? — рискнул я спросить и раскаялся.
Он пролил целое море желчи на жандармов и на всех, кого он подозревал из губернских властей в интриге против него. И надо отдать ему справедливость, мастерски осветил фигуры своих «врагов».
— Вот вы тянулись все в Петербург, — заключил он, — я не только не удерживаю вас, но настоятельно прошу уехать из этого болота! И чем скорее, тем лучше! Вы здесь даром истратите свежие, молодые силы и ничего не приобретете, никакого опыта — ни в службе, ни в жизни. Вас подведут, насплетничают, очернят, испортят вам репутацию, и карьера ваша пропадет! Женят вас на какой-нибудь Голендухе Поликакиевне, и вы загубите век свой в глуши, среди чиновной челяди, взяточников, тупоумных помещиков...
И пошел и пошел рисовать мне картину, совсем противоположную той, какую рисовал, когда приглашал меня остаться.
— Я знал все это, — сказал я ему, — и не остался бы долго ни в каком случае, тем более теперь, когда вы уезжаете...
Тут он наконец подал мне руку и горячо пожал мою.
— Что же вы намерены делать? — спросил он.
— Ехать вслед за вами...
— А отчего не с нами? — почти нежно спросил он.
— Если это не стеснит вас — и если я вам могу быть чем-нибудь полезен...