На разъезде
Шрифт:
Ошеломлённый Его Иванович молчал, униженный и растоптанный тем, что услышал по прошествии двадцати пяти лет после случившегося. Он знал про Игоря, но знал и то, что у Ирины ничего не было ни с кем до их свадьбы, ему в самом плохом сне не могло присниться такое, что сказала жена. Было бы смешно обвинять её сейчас в измене, в подлом обмане, когда у него самого объявилась дочь, о которой никому не было известно до сих пор, поэтому, пересилив себя, он подошёл к молодым, обнял поднявшегося Владимира:
– Я люблю тебя, сын!
Подойдя к Кате, опустившей глаза, сказал:
– Прости меня, дочь,
Он поцеловал Катерину в лоб и обернулся к жене:
– Я пока не могу ответить тебе, поговорим позднее. Надо побыть одному.
Мужчина сделал шаг, направляясь к выходу, как в тот же миг жена, упав на колени, обняла его за ноги, рыдая.
– Прости, прости меня! – повторяла она почти в истерике.
Вместе с Владимиром они подняли Ирину Анатольевну, усадили в кресло, Катя торопливо принесла воды, и мать наконец-то успокоилась. Тем временем появился Николай на машине, и Егор Иванович, не взяв с собой ничего из личных вещей, уехал в одну из квартир, снимаемых конторой для прикомандированных по работе к его организации. По его просьбе Николай привёз продукты и спиртное, а он, не в состоянии больше ни о чём думать, как о свалившихся на него неприятностях, в одиночестве заперся в той квартире и пил, пытаясь вогнать себя в алкогольную эйфорию, чтоб избавиться от тяжёлых мыслей, одолевавших его, но достичь желаемого результата так и не смог; больше того, пришли дикие мысли о бесполезности, бессмысленности своей жизни, о её ненужности, о безвозвратно потерянном времени. Вспомнил Бомарше, его трилогию о Фигаро, найдя полное совпадение между собой и графом Альмавивой в её третьей части, называвшейся, кажется, «Виновная жена».
На другой день позвонила жена, сказала, что они уезжают с детьми, просила, хотя б иногда, звонить ей и детям, просила простить её. На четвёртый день запоя навещавший его Николай, уже к вечеру, без его ведома, позвонил хирургу, хорошему знакомому Егора Ивановича, и тот «неотложкой» выслал к нему на квартиру медсестру с капельницей, чему клиент был немало удивлён, но сразу от услуги не отказался, предложив прежде моложавой, фигуристой операционной, как она представилась, медсестре скоротать с ним вечер. И вечер удался, и капельница не понадобилась, а Анна, так звали медсестру, глубокой ночью, почти
9.
под утро, засобиралась домой, и, не смотря на все его уговоры остаться до утра, попросила вызвать такси и уехала, а Егор Иванович спокойно уснул и проснулся утром, с удивлением обнаружив, что состояние его гораздо лучше, чем можно было предполагать.
Дни пошли почти обычным чередом, если б не обращать внимания на то, что Ирины не было рядом, да почти физической болью мучивший застрявший в мозгу вопрос: «Как она могла?!»; но и он постепенно отходил на второй план, хотя поэтому и домой переезжать не тянуло из-за боязни, что домашняя обстановка будет напоминать о происшедшем. Жена, между тем, звонила дважды, интересовалась его делами, говорила, что они на Чёрном море, что дети довольны, что у них всё хорошо, что Катя успокоилась, уже хочет встретиться с ним и поговорить, что она беременна; волнует только, что Владимир стал беспокоен
Анна приходила вечерами, когда была свободна от ночной смены, но никогда не оставалась до утра и никогда не приглашала его к себе домой, что, впрочем, не вызывало у него любопытства, так как он знал, что за ней ухаживает некий мужчина, и на него она имеет виды к старости, хотя и считает его рохлей. Предполагалось, что женщина просто не хочет быть скомпрометированной перед ним и перед соседями. У неё был взрослый сын и трое внуков; невестка была намного старше сына, и Анна обвиняла её в том, что она совратила её сына-мальчишку, а потом привязала его к себе детьми.
– Если они живут спокойно, да и ради бога! – говорил ей Егор.
– Никогда её не прощу! – не смирялась женщина.
Однажды, лёжа в постели, она говорила:
– Ты знаешь, а я ведь так никого и не любила, то есть не любила вообще.
– Что так?
– Так, как-то не сложилось… Может, мужа только… Но страсти не было.
Егор Иванович вспомнил свою первую ночь с ней, её первобытный животный стон в экстазе; она говорила позднее, что не ожидала от себя такого, так как пьяной ей никогда не бывает хорошо.
– А ты не материшься после этого, - почему-то говорила она потом.
Он не понял, был ли это вопрос или раздумье, удивлённо посмотрел на неё и спросил:
– Почему мне надо было материться? Не понимаю… Нет, конечно, я ругаюсь матом, иногда очень сильно, но только по работе.
Недели через две пришлось переехать домой, нужно было освобождать съёмную квартиру. В тот же вечер позвонила Анна, сказала, что не сможет прийти сегодня, потому что приехал тот самый её ухажёр; мужчина отнёсся к этому спокойно, пообещав, что подождёт до следующего раза, но потом решительно набрал её номер, осенённый догадкой.
– Почему ты звонишь? – отвечала она. – Я просила не звонить мне домой!
– Так ты спишь с ним?!
– И что тут такого? – был её ответ.
– Ясно! Не звони мне больше, - прекратил он разговор.
Сказать, что он был сильно расстроен, - нельзя, было только немного досадно, что не выяснил это раньше.
На следующий день по приезду домой, решив побриться, он не нашёл своего бритвенного станка, но нашёл Володину записку, что сын сломал свой бритвенный прибор и вынужден был взять прибор отца, поскольку новый он сам уже не сможет купить. Сломанный был
10.
тут же, и, осмотрев его, отец не понял, каким образом можно было нечаянно его поломать.
Он не придал этому особого значения, но заметил следы крови на станке, а в бельевой корзине полотенце, испачканное кровью, и понял, что Владимир порезался при бритье. Положив полотенце обратно в корзину, решил, что постирает скопившееся там бельё позднее, а побриться можно старой электрической бритвой. Днём пришла в голову мысль, что по пятнам крови на полотенце можно сделать анализ на отцовство, но ему тут же стало стыдно от такой мысли, гадко и нехорошо, словно нечаянно плеснул себе в лицо вонючей жижей из лужи. Как бы там не было на самом деле, но Владимир его сын, родной или не родной, но сын, отношение к которому у него никогда не изменится.