На распутье (Старый профессор)

Валентин Никитич медленно шел по коридору клиники. С развешанных вдоль стен позолоченных рам на него важно смотрели портреты его предшественников. Целая галерея врачей, возглавлявших до него эту кафедру. Аж с 1810 года, значит, со времен прежде Наполеоновского нашествия! Правда, портрет третьего директора так и не разыскан, выходит, одного все же недостает. Нет, двух. Еще нет в этом ряду Крылова. Портрет-то его существует, только вешать его — нельзя. Ох, лучше бы не вспоминать

об этой истории! А совсем скоро здесь повесят еще один, мой портрет. Врачу негоже закрывать на правду глаза. Два инфаркта у меня уже было, третьего не перенесу. Это не трагедия, а закон природы. Как-никак мне не сорок. И даже не шестьдесят. А за восемьдесят. Да, жизнь прожита.

Слева коридор смотрит окнами в палисадник, справа — двери в рентгеновские кабинеты. Там епархия Исаака, Исаак Матвеевича. Пришел он сюда после войны из фронтового госпиталя, и уже двадцать лет без перерыва работает у меня. Нет, с ма-аленьким перерывом. В январе 53-го, во время «дела врачей», его уволили из-за «служебного несоответствия». Понятное дело, как еврея. А потом снова пригласили вернуться.

Исаак и сегодня держится молодцем. А все-таки с той поры он словно немного ушибленный. Сейчас у него молодой помощник, зовут его — Валентин. Выходит, мой тезка. Может он и толковый специалист, а — дурак! Как можно? Высунулся недавно на собрании, проголосовал против нашей интернациональной помощи Чехословакии. Теперь его будут «прорабатывать», и — выгонят из клиники, непременно выгонят…

— Здравствуйте, профессор! — расстроено приветствовала его лифтерша, тетя Клава. — Моя машина-то опять на приколе. Вызвали мастеров, будут чинить.

Рассеянно кивнув лифтерше, Валентин Никитич продолжал думать: — Да, вот и у лифта выработался ресурс. Ведь здание клиники строилось еще в девятнадцатом веке. В ней как-то сам Чехов лежал. Я тогда в гимназии учился.

— Кабинет мой на втором этаже, два пролета, тридцать восемь ступенек, — вспомнил Валентин Никитич. — Раньше я не подсчитывал их. А сейчас каждый раз ощущаю их — дистанцией. Зайду-ка лучше сначала в кабинет Арсения, он тут, на первом этаже.

Доцент Арсений Григорьевич тоже кардиолог, можно считать мой ученик. Готовит докторскую, давно бы пора ему защититься, стать профессором. Ему бы я со спокойной душей и передал бразды правления. Но…

Повернув налево, Валентин Никитич продолжал свои размышления. — Что ж, сделал я в своей жизни не так уж мало. Скольких больных я пользовал за свою врачебную карьеру! Не всех, конечно, успешно, да ведь медицина не всесильна, а я — не Господь Бог. Есть и ученики. В кардиологии школу создал. Кто займет мое место? Мог бы Арсений, да его не утвердят, был в плену. К тому же беспартийный, его за плен из партии вышибли. Тогда, значит, Галину Адамовну, она сейчас замдиректора, второй профессор. Правда, не кардиолог. Пожалуй, она сможет. Энергичная, толковая, хоть и женщина. А может, призовут кого-нибудь из «варягов».

…Арсения в кабинете не оказалось. Ушел к Исаак Матвеевичу, исследовать вместе какого-то больного. — Похоже, они приятельствуют. Говорят, они давние знакомые, вместе работали в начале войны в полковом госпитале.

С досады, что не застал Арсения, ощущая небольшое покалывание в груди, он за что-то распек подвернувшегося молодого ординатора. — Принять, что ли, нитроглицерин? — проходя мимо ассистентской, подумал Валентин Никитич. — Нет, врачи станут

мне мерить давление, потащат на ЭКГ, устроят панику. Пойду-ка я лучше в свой кабинет. Там есть диванчик, можно будет прилечь, отдохнуть после дороги.

— Да, — думал он, — должно быть, я совершил все, что мне было положено. А за свои грехи я расплатился сполна еще в этой жизни. Даже перед Крыловым. Верно сказано: «Мне отмщенье, и Аз воздам». Кто бы предсказал, что меня, академика, придворного врача посадят в тюрьму, станут пытать? А ведь если бы хозяин в том марте не умер, расстреляли бы или повесили меня, как собаку. Сам-то я предчувствовал: что-то страшное обязательно со мной случится. Потому что на мне грех. Тогда, тридцать лет назад, мне пришлось подписать заключение, что Крылов преступно лечил кремлевских бонз и этого великого пролетарского писателя, которого я всегда терпеть не мог.

А если бы я тогда отказался подписать ту экспертизу? Крылова бы я этим все равно не спас. Только сам попусту последовал бы за ним в тюрьму. И так же, как он, превратился в лагерную пыль. Вместо того чтобы лечить больных и страждущих. Так правильно ли я поступил? По человечески — да. Но Бог судит по-другому, и он меня за этот грех все-таки покарал.

Невысокий старик с седыми подстриженными усами повернулся и пошел по коридору к лестнице, где на втором этаже находился его кабинет.

Приятели-доценты сидели в полуосвещенном кабинете возле негатоскопа с висевшей на нем рентгенограммой. Исследование уже закончилось, больного отвезли в палату. Ольга Ивановна, лаборантка, ушла развешивать снимки в сушильном шкафу.

— Ну, Исаак, что говорит твоя наука?

— Несомненный митральный стеноз, тяжелая сердечная недостаточность. Вряд ли этот пациент долго протянет.

— Так посылать его на комиссуротомию?

— Считаем так: это твой сын. Пошлешь?

— А у меня как раз и нету сына.

— Еще будет. Жена-то твоя нынешняя — совсем молодая. Вот защитит кандидатскую и подарит тебе наследника. Так как мыслишь насчет операции?

— Поговорю с хирургами. Риск несомненный, но это дает больному шанс. Слушай, что за муха укусила этого твоего помощника?

— Валентина? — Исаак помолчал. — Да шут его знает! Работает он у меня скоро пять лет, а я до сих пор толком его не пойму. Фрондер, болтает, что вздумает. Оно верно, болтать сегодня можно, только понимать надо, когда и где.

— Петух жаренный его в жопу еще не клюнул! Да кто он такой, чтобы выступать против решения партии и правительства?! Как же ты его не удержал?

— Такого удержишь. Да этот бунтарь наперед и не говорил, что собирается высунуться.

— Тоже мне бунтовщик! Чудак он через букву «м»! Придется ему теперь изворачиваться на собрании: «мол, ошибся, недопонял, простите». Только и это вряд ли поможет.

…Арсению вдруг припомнилось, как его после плена исключали из партии. Органы уже проверили его «дело» и ничего преступного не нашли. Но все равно считалось, что плен — пятно, несмываемый позор. На всю жизнь. — А почему, мол, остался жив, почему не создал подпольную группу, не устраивал диверсии? — (Это с кем же мне надо было вести подпольную работу, устраивать диверсии, с раненными да безоружными? Этим вопросом тогда почему-то никто не задавался. Просто вышибли из партии. Единогласно.)