На подсосе
Шрифт:
— Срань чижолая, — пропыхтел Пид-Жам.
— Давайте скорей, парни, что ли! — заорал из машины Муха, совершенно уже выйдя из роли.
— Да ну его на хуй! — сказал Моне. Сплошной неудобняк. Аренду за ствол он же заплатил, нет? Моне вытащил «глок» из-за пояса и пальнул разок в статую.
— Бля! — пригнувшись, крикнул Пид-Жам. — Совсем ебу дался?
— Би-лядь пусть поучи… — Но замечание Моне прервалось.
Пид-Жам выпрямился и оглянулся. Из пулевого отверстия в статуе шел дым, и за ту секунду, что он смотрел на нее, дым сгустился в руку и схватил Моне за горло. Пид-Жам
Последним он увидел Муху, который драпал прочь на своей «Хонде».
17
Где представлены хроники Эбби Нормал — новоокрещенного клеврета детей ночи
Склонитесь предо мной, неказистые смертные, ибо ныне вижу я вас, как вы суть — жалкими грызунишками. Улепетывайте пред моей ослепительной тьмой, дневные насельники, ибо я ваша госпожа, ваша королева и богиня ваша — меня приняли в паству. Я отныне — Абигайль фон Нормал, НОСФЕРАТУ, сцуки!
Ну типа.
ОБМ. Это, блядь, так круто было — как дважды кончить со «Скиттлзами» и колой. Я была в логове, оттопыривалась неподецки с мп3-плейером. Загрузила последний компакт «Мертвых Могут Миксов» («Сапоги смерти — бульонка-микс») в «Старбаксе», и он тотально трансцендентный. Меня просто вынесло в древний румынский замок, где все закинулись эксами и тотально оттягиваются, круто и реально чувственно танцуя (и с идеальными причесонами). Я такая наворачиваю жопой в кресле в произвольной форме — типа танцевальный гештальт себе полирую — и тут вижу: дым под дверь ползет.
(Круто будет станцевать под этот компакт с Джередом, не дождусь. Он так залипнет на этой моей проходке. Вот почему мне нравится танцевать с геями. Если у них встанет, когда попой вертишь, можно воспринимать как комплимент, а не как повестку дня. Джеред сказал, что будь я парнем, он бы мне тотально отсосал. Такой милый иногда бывает.)
В общем, я наушники вытаскиваю и вся такая типа: «Ого, пожар на лестнице — мне сосет, как обычно». Потому что выход оттуда только один, знаешь, вынесут почернелую Эбби.
Но дым сгустился в столб, а потом у него стали отрастать руки и ноги. Когда я увидела, что у него еще и глаза есть, я в спальню забежала и дверь закрыла. Это у меня не глюки, ничего, я тотально спокойная была. Совсем типа не то, когда блюешь, а друзья тебя за волосы держат и говорят: все будет ништяк, это у тебя просто от наркотиков, — в общем, я, чтоб безопасней, дверь еще и заперла, типа сяду, оценю ситуацию. И тут дверь чисто срывает, а там стоит Графиня, тотально голая, и в руке дверную ручку держит. И тотально вся офигенская, вот только ноги у нее спереди такие, что пиздец, обожженные все или сгнили, не знаю, в общем.
Поэтому я такая: «Вы тотально свой залог проебали».
А Графиня только хвать меня за волосы, притягивает меня к себе и кусает в шею, вот так вот запросто. На самом деле не больно, только неожиданно: типа просыпаешься в кресле у стоматолога после удаления нерва и врубаешься,
От нее воняло горелым мясом, и я ее попробовала отпихнуть, но у меня все члены как парализовало или будто на меня жирдяй какой сел — меня словно заживо погребли или типа того, а я сижу и смотрю. А потом в голове все поплыло, и я подумала, что сейчас в обморок грохнусь. Тут-то она меня и уронила.
И такая: «Ступай вниз и собери с тротуара мою одежду. И сделай кофе».
А я такая типа: «Секундочку, я только что рассталась со своей смертной девственностью, мне хоть сигаретка полагается, что ли — и, блядь, полотенце или как?» Но сказала типа: «Ладно», — потому что там, где Графиня вся обожжена была, у нее заживало прямо на глазах, а от нее голой у меня чердак срывало, там же все бедра ей спалило и весь низ живота тотально красный. В общем, я пошла вниз, а сразу за дверью этот бездомный уже в ее одежде роется. На самделе, он ее трусики нюхал. А я, потому что убеждена: мы не всегда бездомным достаточно помогаем, — поэтому, в общем, такая ему: «Забирайте их себе и никому ни слова о том, что вы здесь сегодня видели».
(Я уже чуяла превосходство моего носфератства, поэтому честно же ноблесс-облизать ему задницу.) Короче, он отвалил нюхать кружевную промежность нежити, а я пошла наверх искать кофейные фильтры.
А когда захожу, там Графиня уже вся одетая и причесанная, и такая: «Где Томми? Ты видела Томми? Ты с теми легавыми разговаривала? И где Томми?»
А я ей такая: «Графиня, я, конечно, прошу прощения и вся фигня, но вы это, остыньте. Когда я утром сюда пришла, Вурдалака Хлада тут уже не было — и той бронзовой статуи с темной стороны. Я решила, что вы где-нибудь спать завалились во влажной утробе родной земли или еще где».
А Графиня такая: «Фу!» А потом вдруг давай винты закручивать. «Сделай мне чашку кофе, — говорит, — два сахара и выдави в нее вон тот сосуд крови. И еще такси нам вызови».
А я ей такая: «Эй, тормозите, Графиня. Я одна из вас теперь, и вы мне не начальница, и…»
А она: «Я же сказала — нам, нет?»
Посему я выполнила ее волю — ну, нашу волю вообще-то, — и мы на тачке поехали в Марину, в «Безопасный способ», только почему в летучих мышей не преобразились и своим ходом не полетели, убей меня, не врубаюсь.
В общем, были мы там минут через десять. Но только стали заезжать, она такая таксисту говорит ехать дальше.
И вся давай: «Там Ривера и Кавуто. Это нехорошо».
Перед магазом там их сраный бурый тарантас стоял. Я такая: «Легаши? Да у них кишка тонка».
Она вроде как удивилась, что я их знаю, но я ей рассказала, как натянула их давеча, как сопляков, а сопляки они и есть, и Графине вроде как понравилось, не пожалела, что ввела меня в темную паству своего шабаша.
А потом вся такая: «Этот ебаный Клинт — он им про Томми сейчас поет».