На подлодке золотой...
Шрифт:
В окно, освещенное закатным солнцем, за содержимым домика сосредоточенно наблюдали приблизившиеся психи.
Синяк поставил Сашу на пол, замахал на дураков, чтобы сгинули.
— Идите к своему папе! Жирный, уводи бойцов! У нас сексчас.
Саша решительно задернула занавеску.
Дорога к родне была припорошена навозом. Илья Иванович начал потихоньку завозить с колхозных полей к себе удобрение.
Заслышав машину, он бойко прихромал к воротам. В разрозненном костюме, синем бабьем линялом берете, калошах. Без зубов.
— Дядил!
— Стронг привез? — строго поинтересовался Илья Иванович. Синяк не успел ответить — из машины вышла Саша.
— Хто это? — осевшим голосом спросил Илья Иванович.
— Баба моя, — скромно сказал Синяк, обнимая старика. Илья Иванович, забыв отозваться на родственные чувства, вытянув шею, с трудом выглядывал над плечом Синяка.
— Врешь... Небось, Романова.
— Вашего, — кивнула, улыбаясь, Саша и представилась: — Саша.
— Илья, — хрипло пискнул старик, выкручиваясь из объятий племянника. — Пойду зубы надену.
— Ма-ма-ня! — заорал Синяк. — Выдь на Волгу!.. Воспомоществование привез! Стипендию ноябрьскую!..
Синяк каждый месяц давал матери пятьдесят долларов, которые она, разумеется, не тратила, прятала, а куда? — Илья Иванович не ведал и нервничал по этому поводу: помрет раньше его, где искать? И поинтересоваться не мог, так как они с сестрой не разговаривали уже лет двадцать. А всё из-за того, что Илья отписал свои пол-избы бабе из деревни Гомнино, которую, несмотря на преклонный возраст и клюку с хромотой, еще навещал.
— Мама-аня! — надрывался Синяк.
— За-анятая! — отозвался низкий голос, женский вариант Синякова баса. — Чеснок сажу!.. Роман тут?! Пусть в среду зайдет — стюдню дам.
— Ишь ты! — ехидно покачал головой Илья Иванович, — ни брату, ни сыну родному рожи не кажет, а чужому человеку — стюдню! Озорница!
— Спасибо, Татьяна Ивановна! — отозвался Роман. — Приду обязательно. — И повернулся к Синяку: — Ты бы ей психов моих арендовал. От давления.
— Не помрет! — Синяк таскал из багажника ящики: пиво, питва разнокалиберная, мясо, овощи. В Белоруссии по дешевке купил матери наперед копченого мяса, картошки отменной, сала... — У нас порода долгая. Прожиточный минимум 85 лет. Они с Ильей еще друг друга переживут, да, дядил?!
Илья Иванович не отвечал, он вил восьмерки вокруг Саши. Рассматривал, дотрагивался, как бы невзначай. Саша посмеивалась над липучим стариком, поворачивалась с поднятыми как на рентгене руками.
Роман потихоньку слинял на Синяковой машине на станцию встречать Таню.
Танечка прибыла точно по расписанию — такая же красивая, беззубая, с косой и, слава Богу, не в спецодежде, — в длинном джинсовом сарафане на водолазку. Барышня-крестьянка. Привезла целую сумку чеснока.
— Матушки! Чего ж я с ним делать буду? — обрадовался Роман.
— Посадим. Ты же говорил, что чеснок маринованный любишь.
Роман взял у нее сумку, поцеловал.
— Работу прогуливаешь?
Таня засмеялась.
— Заявление
— В Музее Ленина? — Роман распахнул перед ней дверь.
— Какая машина красивая! Ты говорил, у тебя “жигули”.
— Это не моя, Синяк пригнал.
— А я замуж выхожу, — сказала Таня, — за капитана.
— “Выйти замуж за капитана” — фильм такой был. Плохой.
— Мы учились вместе. Он на Севере служил, теперь у нас в пожарной части. Непьющий. Правда, очень упрямый, во всем видит плохие происки... Леночка не против.
— А как у нее дела?
— Ой! Сочинение писала “Моя любимая книга”. Про “Квартеронку” Майн Рида. Учительница исправила на “Квартирантку”. И брюки “клеш” с мягким знаком сделала. Теперь хочет ей четверку вывести, а Леночке ведь медаль нужна. — И без перехода мягко продолжила: — Мы с тобой последний раз, наверное, видимся.
— Второй, — сказал Роман и добавил, — не так уж и мало, — большинство людей вообще ни разу не видится... За всю жизнь.
Илья Иванович за время отсутствия Романа индоселезня ликвидировал. Сейчас он стоял возле избы в окровавленном фартуке и поливал безголовую птицу кипятком, чтобы легче отходило перо.
Таня вышла из машины.
— Одна другой краше... — недовольно пробормотал старик, вытирая руки о фартук. — Где ж вы их чеканите?
— Здравствуйте, дедушка, — улыбнулась Таня.
— Какой я тебе дедушка! — обиделся старик, снова принимаясь за птицу, без рукопожатия, однако беззубость углядел. — Самой-то передок весь выставили... Выпивать-то будем когда? — пробурчал он в сторону племянника. — Вторую неделю не пивши...
— Не вижу логики, дядил, — сказал Синяк. — Чего ж ты всю помойку яблоками завалил? Нагнал бы вина отменного и пил-сосал с Францем втихаря. Он жив, кстати?
— Куда он, пропаяла, денется, — молоко должен принесть. А с яблоками я мудохаться не буду! — он вырвал последнее неподдающееся перо из бывшего врага. — Пропади они пропадом!..
Синяк принял ощипанную птицу и на пне в момент изрубил ее на шашлычные доли.
— Всё гот-о-ово-о! — протяжно крикнула Саша с крыльца. — Только рюмок не нашла!..
— Бокалы ставь! — грубо велел старик.
— Чашки, — перевел Синяк.
— У меня свой стопарь, — Илья Иванович достал из кармана неровно обрезанный коричневый конус из пластмассовой пивной бутыли с завернутой розовой крышкой.
— Дядил, ты мне все-таки объясни, — перебил его Синяк, — зачем ты яблони сажал, если яблоки тебе не нужны?
— Все сажали, — огрызнулся старик и, почувствовав, что сдает позиции, набросился на Романа: — Ты бороду-то сброй... Тебя по телевизеру показывали: уж ты чухался-чесался... То ли пьяный, не поймешь, то ли вшивый?..
— Точняк, — охотно подтвердил Синяк. — Жирный весной по телику бухой вылез.
— “Поле чудес” начинается! — известила Саша. — Кто хочет?
Синяк нацепил разрозненного индюка на шампуры и полил, чтобы не обгорал, зацветшей водой из бочки.