На перепутье
Шрифт:
Тара с отсутствующим видом взглянула в окно. Какой странный вечер она провела с Димитриосом. Прекрасный, но странный. Не следовало ей так много пить. Здесь, в Нью-Йорке, он показался ей совсем другим, не таким, как дома, в Афинах. Прошлой ночью дождь снова перешел в легкий снег, который теперь покрывал легким, хрупким покрывалом обочины дорог.
— Что ты конкретно имеешь в виду под двадцатым веком, Ники? В твоих устах это звучит скорее как клеймо, а не временной отрезок.
— Ну во многих отношениях, я думаю, так оно и есть. И вообще, — он задумался, — может быть, все к лучшему. После сегодняшнего дня ты будешь лучше подготовлена к пониманию работ Леона, когда тебе наконец доведется их увидеть. Его искусство нуждается в определенной
Тара промолчала, думая о том, что она увидит работы Леона быстрее, чем кто-либо, включая его самого. Она улыбнулась брату и обняла его за плечи.
— Ты полагаешь, если я слишком быстро выйду на яркий свет двадцать первого века, то могу испортить глаза?
Леон небрежно шлепал по растаявшему снегу, не обращая внимания на тонкие ледяные кружева, покрывшие деревья, окружающие белизну парковой лужайки, подобно тонким кружевам на белом носовом платке. Все его мысли были заняты собственными переживаниями. Он сам виноват, что вынужден теперь идти на эту встречу. Зачем он накануне стал спорить с Дориной? Как будто какая-то часть его, которую он до того крепко держал в узде, вырвалась и заставила его противоречить ей, Таре и матери — всем троим одновременно.
Черт побери! Подумаешь! Он повернет это сборище себе на пользу. Ему не привыкать. Наверное, придется поубавить нахальства, потому что с Дориной этот номер не пройдет. Но перед Тарой хотелось бы хорошо выглядеть. Впрочем, не должно быть никаких проблем. Он уже многие годы умудрялся успешно морочить головы журналистам. Сюда еще следует добавить бизнес с кураторами, лекции в университетах, общение с коллекционерами и дилерами… Черт! Да у него все всегда получалось! И все же с Дориной Свинг ему придется нелегко. Она будет сражаться за своего щенка. Но это не имеет значения. Как не имеет значения и их искусство. Самое важное сегодня — это неожиданная возможность открыть для Тары двери в свое собственное искусство.
— Ладно, ребята, вы этого хотели? Получайте! — Он произнес эти слова вслух, чтобы иметь возможность услышать самого себя.
От его ботинок на снегу оставались следы, как от шин. Но Леон их не видел. Какими бы ни были ее картины, Дорина наверняка так же устарела, как и его матушка. Удивительно. Стоит только подумать, что все реликвии прошлого умерли и забыты, как тут же появляются новые. Леон пнул большой кусок льда, попавшийся на пути, и тот отлетел далеко вперед. Внезапно он ощутил прилив энергии и готовность принять вызов, ожидающий его впереди. Великое утро! Подходящее для свержения икон!
Ему в плечо попал снежок. Димитриос круто обернулся и тут же улыбнулся.
— Как вам нравится наша погодка? — С ним поравнялась Дорина. На голове у нее до ушей была натянута лыжная шапочка. Она улыбнулась, глядя ему в глаза.
— Могла бы быть и лучше, — признался Димитриос, вспоминая вчерашний дождь, испортивший ему так тщательно планируемый вечер.
— Так на чьей вы сегодня стороне?
— Если честно, я предпочитаю собственную сторону.
— А Тара?
Димитриос придержал дверь, чтобы пропустить Дорину, и потопал ногами, стряхивая с них снег.
— Если честно, то не знаю, — признался он, в десятый раз сожалея об этом.
— Я надеюсь, что она поддержит меня. Тара способна оказать очень сильное влияние на Ники. — Дорина молча поднималась впереди него на пятый этаж, размышляя о том, насколько важным может оказаться сегодняшний день для будущего Ники. Если бы у нее в его возрасте был кто-то, кто боролся бы за нее! Профессора Ники — точные копии преподавателей искусства в колледже, где она училась, которые пытались сделать из нее клона. Как один вынуждали ее стесняться своей любви к рисованию и красоте!
Она выросла в маленьком городке в штате Миннесота. Ее отец был
А как же Ники? Разве то, что она сочла лучшим для себя, годится и для него? Если он уйдет в абстрактное искусство, то, вероятно, сможет зарабатывать на жизнь, чего она так и не сумела сделать даже после того, как обрела уверенность в себе и начала карьеру художницы. Скульптура Ники из алебастра радовала глаз. А серьезным искусством он будет заниматься ради удовольствия.
Нет, не будет. Когда они с Димитриосом добрались до последнего этажа, Дорина почувствовала, как ее обычная спокойная уверенность превращается в упрямство. Если Ники прыгнет в экономическое море, его настоящие работы, без сомнения, в этом море утонут. Она не могла допустить этого без борьбы. Тратить свой талант и умение на абстрактные работы означает снова и снова повторять всего несколько нот из обширного репертуара. Нет, нельзя допустить, чтобы такое произошло с Ники.
У дверей своей студии Дорина глубоко вздохнула.
— Ну вот, мы пришли. Пусть победит лучший! — Только поворачивая ручку двери, она заметила обеспокоенное выражение на лице Димитриоса. — Я имела в виду Леона и себя, — улыбнулась Дорина, хотя ничего смешного в происходящем не видела.
Леон был готов ко всему, но только не к чувству боли, захлестнувшей его. Она навалилась на него сразу, как будто его ударили.
Он старался взять себя в руки, сохранить безразличное выражение лица. В чем дело?
Он заставил себя ходить от картины к картине, и его внутреннее смятение нарастало: пульс учащался, виски сжимало болью. Но именно эта боль, как ни странно, помогала не развалиться на части окончательно.
Почему? Почему эти работы так на него действуют? Он смотрел и смотрел, никак не мог оторваться.
Пейзажи Ники — противопоставление вечного и временного. Какая композиция! Какие краски! Какая выразительность! Горные пейзажи Дорины — громкий гимн торжеству физического мира. Глаз у нее зоркий, рука твердая. Свет такой смелый, он держит горную гряду как бы в прожекторе красоты, настолько захватывающей, что смотрящий уверенно знает, — нет, уверенно чувствует, — что и вся вселенная гармонична… Да, пейзажи Дорины далеко ушли от великолепной красоты и спокойствия Гудзонской речной школы — они наполнены движением, полны энергии и, казалось, праздновали земное, а не духовное великолепие. Эта женщина была сумасшедшим романтиком.