На Лене-реке
Шрифт:
Она училась на курсах подготовки в техникум.
Но сегодня подруги задержались в вестибюле станции. Уже Саргылана взяла билет, и обе подошли к стоящему у эскалатора контролеру, опоясанному блестящими металлическими перилами, и обеим надо было спешить: Лене домой, решать трудную алгебраическую задачу, Саргылане в гостиницу — сегодня всей группой условились идти в фотографию, а они все стояли и разговаривали.
Мимо них непрерывным потоком двигались люди. Одни спешили вниз, к поездам, других выносила
И трудно было осудить их за это. Обе девушки были очень хороши собой. Обе тоненькие, стройные, с хорошими, чистыми лицами. И хотя Саргылана, смуглая, с большими, темными, чуть выпуклыми глазами и длинными черными косами была совсем не похожа на светловолосую голубоглазую Лену, лицу которой чуть вздернутый носик и яркие полные губы придавали что-то задорное, в выражении лиц обеих девушек, увлеченно разговаривавших, а может быть, и споривших между собой, было так много общего, что они неуловимо чем-то напоминали друг друга.
И хотя обе были одеты очень скромно: простенькие темные платья, босоножки с носочками, открывавшими крепкие ноги, — очарование молодости, словно излучаемое девушками, невольно привлекало общее внимание.
Взглянув на их оживленные лица, каждый решил бы: разговаривают они о том, что так свойственно молодости и весне, и, подумав так, ошибся бы.
Они продолжали начатый еще в цехе спор о конвейере.
— Ты же просто так споришь, Ланка, — смеясь, говорила Лена, — тебе просто хочется постоять и поговорить. Ведь ты не глупая, хорошо понимаешь, какая замечательная вещь конвейер.
— Это даже и глупый понимает, — усмехнулась Саргылана.
— А ты споришь!
Но переубедить Саргылану было не так легко.
— Почему ты прямо не отвечаешь? — наступала она. — Ты можешь затянуть больше ботинок, чем подает тебе сейчас конвейер? Ну, говори!
— Я могу, а вся бригада без конвейера сделает меньше.
— Опять свое. Чтобы вся бригада сделала больше, ты должна сделать меньше?
Такой оборот озадачил Лену.
— Почему меньше? — возразила она, но уже далеко не так уверенно. — И вся бригада будет давать больше. Конечно, будет.
— Хорошо, будет, — согласилась Саргылана. — А сейчас, скажем, завтра, сумеешь ты сделать больше, чем сегодня? Сумеешь? — и она улыбнулась, насмешливо прищурив большие глаза.
Это задело Лену.
— Я-то сумею, — она по-озорному встряхнула светлыми локонами. — Прибавь на конвейере обороты, и посмотрим: сумею или нет.
— Прибавь. Ты бригадир — скажи Матрене Михайловне, она распорядится.
— Да ну тебя к лешему! — уже начала сердиться Лена. — Прибавь! Сама знаешь, что нельзя прибавить.
Саргылана
— Наконец призналась. Выходит, кто мало делает, того конвейер торопит, — это хорошо. А кто много делает, тому конвейер мешает, — это плохо.
— И выходит, — теперь уже Лена улыбнулась иронически, — конвейер не нужен? Так?
— Нет, — серьезно сказала Саргылана, — надо так придумать, чтобы конвейер никому не мешал.
— Уж не ты ли придумаешь, — усмехнулась Лена и тут же спохватилась: нехорошо обижать подругу.
Но Саргылана не обиделась. Она внимательно посмотрела на Лену, как будто видела ее впервые, помолчала и спокойно сказала:
— Может быть, я, может быть, ты, может быть, кто другой, но обязательно придумает, потому что это нужно.
…Наконец наступил и день отъезда.
Поезд уходил вечером. В этот день Саргылана не работала. С утра она ходила по фабрике, обошла все корпуса и в своем цехе (так она мысленно называла третий рантовый) обошла все три потока, постояла около каждой машины.
Вся бригада явилась к отходу поезда. И даже Коля. Теперь Настя уже не сердилась. Простились по-хорошему. Девчата все перецеловались. Саргылана никогда не думала, что так грустно будет расставаться с новыми подругами.
— Пиши, Лана! Не забывай нас! Прямо на фабрику пиши! — наперебой твердили девчата.
Саргылана стояла притихшая, необычно растерянная и, улыбаясь, качала головой.
Когда, после свистка главного, проводник попросил заходить в вагон, Саргылана, уже поднявшаяся на подножку, нагнулась к стоящей рядом Лене и сказала ей на ухо:
— А мне Матрена Михайловна сказала, она тоже давно думает о конвейере.
Глава восьмая
Первая же строка ошеломила Андрея.
«22 мая, Приленск».
Она была в Приленске… Он опоздал всего на два дня…
Передав ему письмо, Таня сразу ушла. А он, взволнованный, не обратил даже внимания, что конверт без почтового штемпеля.
Она была здесь… Это ее письмо…
В дверь кабинета постучали, сперва тихо, второй раз посильнее. Потом дверь открылась. Андрей взглянул на вошедшего невидящими глазами — кажется, кто-то из бухгалтерии, лица он не узнал — и нетерпеливо махнул рукой.
Письмо было очень короткое. Андрей в несколько секунд пробежал его и сперва даже не понял. Краткость письма поразила, и в бурно захватившее его чувство радости, радости огромной, переполнившей все существо и заставившей забыть обо всем на свете, вкралась почти подсознательная, едва заметная трещинка не то обиды, не то разочарования.