На крючке
Шрифт:
Он сейчас уязвим, – нашептывал ей внутренний голос, ибо впал в гнев и ярость, ибо говорит о вещах, в которых кровно заинтересован.
– Может, ваш сын…
– Я не хочу, чтобы мое грязное белье полоскала желтая пресса, понятно вам? Чтобы мусолили имя моего сына! Я изначально был против этого союза. Это была блажь, блажь, блажь, – с неистовым ожесточением повторял он, – и ничего больше! А мне теперь расхлебывать!
– Я вас понимаю, но пойти у вас на поводу не могу, – с горечью сказала Яна, – и потом, в том, с какой готовностью вы мне предлагаете деньги ни за что, есть что-то подозрительное.
– Чушь! –
– Нет, – Яна вздохнула и прикрыла веки, по-прежнему манипулируя с картой.
Что ему внушить? Успокоение, приветливость, податливость? Нет, это слишком сложно, – ее мозг работал как барометр, – надо сосредоточиться на каком-то простом движении, жесте, действии. А если вызвать до ужаса, до банальности простое желание немедленно сделать что-то? Она достала карту «Да. Нет.»
Надо же ее внедрять! С внушением сложных чувств ничего не получается, так почему бы не внушить эмоцию попроще?
– Чем вы занимаетесь? – с раздражением спросил Засурский.
– Ничем особенным, – рассеянно улыбнулась Яна, шепча про себя: «Если я прикажу ему захотеть пить или открыть окно, он сделает это?»
Ее ладонь, лежавшая на карте «Да. Нет.», потеплела.
– Выпить не хотите? – облизал сухие губы Засурский, и Яна поняла, что карта «сработала».
– Не откажусь, – сдержанно улыбнулась, радуясь, что новая карта не подвела ее.
Засурский встал, подошел к шкафу, выполненному в стиле «ретро» и, открыв бар, достал оттуда изящную, расширяющую книзу, с вытянутым горлышком бутылку и пару объемных коньячных рюмок.
И тут Яну пронизало ощущение deja vu. Конечно, этот затылок, эти каштановые с проседью волосы, мощная, в складках шея… Это же он занимался любовью с Галкиной! Мужчина из видения, посетившего Яну в квартире убитой. Может, он напрямую связан с этим убийством, поэтому и предлагает деньги? Яна побледнела, но собрала все силы, чтобы унять дрожь, пробегавшую по телу.
– Вы любите коньяк? – с лицемерно-дружеской улыбкой спросил Засурский. – Это отличный коньяк, «Отар», настоящая Франция.
– Простите за замечание, но вы не кажетесь шокированным или удивленным случившимся, – усмехнулась Яна.
– А почему я должен быть шокирован? – поставил на стол бутылку и рюмки Засурский. – Потому что Галкина была любовницей моего сына и работала в моем казино?
Он изобразил недоумение, смешанное с изрядной долей скепсиса и презрения.
– Хотя бы поэтому, – Яна снова закурила. – Но есть и еще причина, в виду которой эта смерть должна бы вас затронуть.
– Какая же? – с надменной гримасой приподнял брови Засурский.
– Вы ведь тоже были любовником Галкиной, – ровным голосом проговорила Яна.
– Что-о?! – возмущению Засурского не было предела.
– Вы спали с ней, – твердо сказала Яна, – может быть, поэтому и были против ее союза с вашим сыном.
Яна пристально, но спокойно смотрела на Якова Григорьевича. Засурский слегка смутился, но, быстро справившись с растерянностью, перешел в атаку.
– Кто вам дал право так разговаривать со мной? И откуда вы вообще взяли, что я, как вы выразились, спал с Галкиной? Или вы считаете, что она была пупом Земли?
Теперь в его глаза горела
– Что вы смеетесь? – грубо одернул он Яну, приходя в бешенство. – Я сказал что-то смешное?
– Нет, ваша реакция вполне адекватна, с учетом вашего характера, – процедила Яна, гася сигарету в пепельнице.
Она уже поняла, что мирного, конструктивного разговора не получится, и более того, она сомневалась, что такой разговор мог вообще состояться. Априори, так сказать. То обстоятельство, что Засурский спал с Женей, хотела Яна того или нет, бросало на него тень подозрения. Мотивов было хоть отбавляй. Ревность, например. А если принять во внимание тот факт, что в квартире было все перерыто, то можно предположить другой вариант. Возможно, Галкина завладела чем-то ценным, принадлежащим Засурскому, помимо его воли и он, желая отобрать это таинственное нечто и будучи человеком темпераментным, саданул ее сковородой по голове. Как ни была бы мрачна и трагична эта картина, нарисованная перед Яной ее подвижным воображением, она вызвала у Яны тонкую ироническую усмешку. Зрелище хватающегося за сковородку Засурского было до того комичным и нелепым, что она рассмеялась бы, если бы была одна. У нее защекотало переносицу, как в детстве. Это было знаком того, что она может допустить что-то запретное, неприличное, но в то же время неплохо контролирует себя, чтобы упредить этот порыв.
– Что вы хотите этим сказать? – чуть более спокойно, но все с таким же презрительным апломбом спросил Засурский.
– Только то, что вы человек взрывчатый, самолюбивый, легко ранимый. Удивляюсь, как вы могли преуспеть в бизнесе! – воскликнула Яна.
– Ну уж это не вам судить! – снова взъерепенился Засурский.
– Вы спали с ней, Яков Григорьевич, – с наигранной жалостью вздохнула Яна, – вы лежали на ней, у нее было отсутствующее выражение на лице, простыни были голубые, в розовато-сиреневый цветочек, помните такие?
Засурский приоткрыл рот.
– Вы копались в белье? – с брезгливым отвращением наконец процедил он.
– Нет, я вас видела, – равнодушно сказала Яна, – у вас крупная родинка под правой лопаткой. Вы же знаете, что я – экстрасенс.
– Знаю, – угрюмо согласился Засурский, видимо, упустивший из виду Янин дар, который ему, привыкшему все контролировать и всем повелевать, был как кость в горле.
Лицо его приняло суровое выражение. Глаза бегали, мыщцы застыли от напряжения.
– Шесть тысяч, – прошипел он, поднимая угрожающе-нетерпеливый взгляд на Яну.
– Я же сказала, что нет, – снисходительно улыбнулась Яна, – дело не в деньгах, а в принципах. Яков Григорьевич, где вы были в воскресенье вечером, между шестью и десятью часами? Это длинный промежуток, но попробйте все-таки вспомнить.
– Я не обязан отвечать на ваши вопросы, – презрительно поджал он губы, которые в силу этого движения едва не исчезли – таким на удивление тонким был его рот, – вы не из милиции. Если меня спросят, я отвечу. Но не вам.
– И вы скажете милиции, что предлагали мне деньги, чтобы бы я прекратила расследование? – Яна бросила на Засурского хитрый провоцирующий взгляд.