На крови
Шрифт:
Борис слегка покраснел.
— Да, и надежный партиец; давно работает, и сейчас — на очень доверенной работе. На людях редко показывается: на заводы ему ходить нельзя, чтобы не попасть на примету. Так он очень просил: на сегодняшний митинг... соскучился в затворе, без людей. Такая досада — не успел оповестить: очень с ним трудно сноситься.
Человек был уже близко. В чистенькой, проглаженной чесучевой паре, румяный, толстенький, золотые очки перед серыми, маленькими, острыми глазками.
—
Борис поднялся и сложил рупором руки:
— Николай!
Румяный остановился, повернул голову, подхихикнул и подошел зигзагом, тщательно давя мухоморы.
— Залегли, герои отечественного освобождения! — Он сощурил глазки за очками и снова подхихикнул. — Выбрали местечко — можно одобрить. Воздух — благодать: после подполья-то. А-ах!
Он широко, по-карасьи, раскрыл рот.
— Хвоя, ландыш!
— Ландыш-то откуда... — улыбнулся Борис. — Вы поэт, Николай.
— Благодать, — повторил он, жмурясь. — Ну, а там как? Собрались уже?
— Простите вы меня, товарищ Николай. Не смог вам дать знать. Митинг уже разошелся.
— Разошелся? — серые глазки испуганно и злобно блеснули из-за очков. — То есть как разошелся?
— Мы начали на три часа раньше, — виновато опустил голову Борис.
— Незадача, — скривил губы Николай. — Давно разошлись?
— Только что.
— Так... А я-то думаю: кого это драгуны на шоссе лупцуют.
— Драгуны?
— Как же, как же! Тоже опоздали, по видимости. Я шел — а они по шоссе, на рысях, на рысях — в окружение метили, надо думать. Отсюда разве не слышали?
— Слышали, — хмуро отозвался Никита. — Я и то было... — Он снова вынул маузер из-под блузы.
Серые глазки дрогнули и сузились в щель.
— Может, еще у кого есть оружие?.. Вот лихо бы было. Поучили бы опричников.
— Что вы такое говорите! — возмущенно выкрикнул Игорь.
— Очень просто. До коих пор давать своевольничать. Они лупят, а мы, революционеры, смотрим. А казачье день ото дня лютее.
Никита, молча, поднялся, нахлобучил картуз и пошел, проламываясь целиной.
— Куда, Никита? Назад!
Мы все вскочили. Но Никита, не оглядываясь, пригнулся и бросился бегом, треща сучьями. Пока мы, обрывая ногами оползавший прядями мох, выбирались из низины, — он исчез за деревьями.
— Не угнаться... как пошел, — тихо сказал Бирюков, не глядя на нас.
Митрохин снял шапку и перекрестился.
— Об упокоении раба божия Никиты.
— Да что вы, в самом деле, — взялся за голову вздрогнувшими руками Игорь. — А еще в партии!
— Партия — она партия и есть. А о душе тоже подумать надо. Душу-то загубили, а? Душу-то, говорю. Где Микита? Я вот тебя спрошу, господин золотые очки.
Николай снял шляпу и отер лоб.
—
— Не понимаешь? — потряс всклокоченной бородою Митрохин. — Поймешь! Это, по-твоему, что?
За лесом сухо стукнули вдогон друг другу — один, два, три выстрела.
Лицо Митрохина сразу стало спокойным. Губы улыбнулись. Он тихим движением подтянул пояс.
— Что ж: пойтить и мне.
Игорь цепко ухватил его за плечи. Спавшее пенснэ нелепо и гадко плясало на шнурке.
— Нет! Нет, это уж оставьте. С ума сойти! Не пущу.
— А ты что — свечку поставишь за упокой, али в газете напишешь... и квит... барин! — снова, потемнев, хрипло сказал Митрохин. — Пусти! Шутишь, что ли? Книжку убери — о смертях дело. Ты кровь-то видишь сквозь стеклышки? Я сквозь лес вижу.
Он оттолкнул Игоря и, тяжело ступая, пошел по следу Никиты.
Николай засунул руки в карманы и тотчас вынул их снова.
— У кого еще, товарищи, есть оружие? Надо итти.
Митрохин резко обернулся и стал.
— А у тебя есть?
— У меня нет, — пробормотал Николай, растерянно оглядывая нас. — Я у них спрашиваю. У меня — нет.
— Ну, и у нас нет. — Митрохин повел плечом и медленно подошел обратно к Николаю. — Ты куда зовешь-то? Я, на уходе, не дослышал.
— Я... на выручку: если у кого есть оружие... Пойти вместе... нельзя же так оставлять.
— На выручку! — протянул старик. — Вишь ты ка кой. А я-то, было, подумал — прости ты меня, Христа ради. Ну, иди, я посмотрю. Иди, говорю.
— С вами?
— Нет, — зло рассмеялся Митрохин. — Я, брат ты мой, видишь ли, струсил. Жизнь свою пожалел. Миките-то какая выручка. Только три раза и стрелил: слышал?
А в пистоле — снаряду сколько? считал когда? Три раза, как это понимать? Больше стрелить не дали. Вот я и струсил. А ты не струсил, зовешь. Ну и пойди. Оружия нет? Вот оно, голубок. Тяни руку.
— Товарищ Борис... Что же это, в самом деле?..
— Не надо, Митрохин. Стыдно.
— Стыдно? А мне и невдомек... Ну, прости, коли обидел. Бирюков, идем к себе, что ли. Вишь она, беседа-то, расстроилась.
— Я зайду к вам, повечеру, — быстро сказал Игорь.
— Заходите, товарищ. Насчет кружка поговорить? Поговорим, обязательно. Как же! Первостепенно. Я же организатор: что же у меня — понятия нет? Обязательно заходите. Я и из ребят которых покличу. Счастливо.
— Надо и нам, — сказал Борис, глядя в лес, в сторону шоссе. — Если там, действительно... они обыщут окрестности... Товарищ Михаил, вместе?.. До завтра, Николай. В семь часов, у Фанни. Свободны?
Николай сморщился весь и облизнул широким, белым под налетом языком сухие губы.