На краю

Шеол

– Вообще-то, мне хотелось поблагодарить... наедине. Твой голос на суде был решающим вроде как.

– Вот оно что. Мне казалось, ты злишься, – Жан бросает мимолетный взгляд на свои ботинки, но Антиохийская вновь заставляет смотреть на себя.

– Злилась бы, потянула бы тебя за собой. Сказала бы, что ты видел, как я отправлялась

в Ад, видел, и ничего не сделал, ничего никому не сказал... Злилась бы, ты бы здесь не стоял. Но мне это не нужно. – Марго сходит с ума или единственная остаётся нормальной. – Наш с тобой Рай, Жан, такой святой, такой правильный и застывший, будто неживой. И я тоже чувствую себя очень и очень... мертвой. Я устала притворяться, что все хорошо и обманывать больше никого не хочу. Чего ради, спрашивал? А мне хотелось вновь почувствовать себя живой. Не святой великомученицей Маргаритой Антиохийской, а просто живой. У нас отняли все, что делает нас людьми, и вечность впереди пугает меня, как ничто другое. Нельзя любить всех. Ещё страшнее, нельзя любить всех одинаково. И оттого мы это толком и не можем, – она улыбается криво, вымученно и горько. – Конечно, у меня в Аду никого нет. И в Аду, и на Небесах. Ты сам знаешь. Так легко любить хорошеньких ангелов и так сложно алую, невыносимую Марго. Этого ты не умеешь... Но ты тёплый, это у меня руки ледяные.

У Антиохийской по лицу вдруг скользит лукавая улыбка, и вместо того, чтобы отстраниться, Вианней замирает, как парализованный. Марго касается его губ легко и невесомо, и проходят секунды, прежде чем Жан успевает ответить.

Ледяными оказываются не только руки, а ещё это и вправду больно. Антиохийская жмётся ближе и не ждёт, что её оттолкнут. Её и не отталкивают, хотя это неправильно. Наверное.

– Марго!

– Наконец-то, – Антиохийская вздрагивает и с улыбочкой оборачивается к тому, кто её позвал. – Ты все-таки пришёл. Решил не доставлять нашим небесным братьям

праведного удовлетворения сценой моей – ах! – трагической кончины? Ну да, я вроде как сбежала и ты вроде как должен. Закончим все быстро, Варфоломей.

Марго не тратит время на прощания. Молча отстраняется, молча втягивает ночной воздух и лёгкой поступью отправляется к палачу. Она не останавливается.

– Гретхен, - поэтому Жан, слишком поздно, но останавливает её сам, – неужели ты этого добивалась?

– Конечно же, я знала, что так будет, даже ждала, наверное. Это бессмертие... такая скука.

Марго смеётся и кашляет кровью. Марго смеётся и смех обрывается тихим вздохом.

Апостол подхватывает её и аккуратно укладывает на плиты. Мрамор тотчас занимается пламенем. Вианней устало прикрывает глаза.

– Её можно было спасти?

– Тебе лучше знать.

– С чего это мне лучше знать, ты апостол, ты и должен...

Варфоломей одним взглядом напоминает, что он вообще-то никому ничего не должен, пока не прикажут.

Вианней усмехается ему вслед и с трудом сдерживает рвущиеся наружу матюки.

А потому что можно было. А потому что Жан ничего для этого не сделал.

Да и с чего бы вдруг, да и чего ради тут что-то делать. Это ведь было её решение, и проблемы её. А он и так вынужден носится по Раю и выдёргивать всех из неприятностей

Каждую заблудшую душу не спасёшь, особенно если она сама не хочет быть спасённой, да и ещё идёт на предательство забавы ради.

Жан ерошит волосы и опускается на ступеньки дворца. Понадобится время, чтобы из головы выкинуть всю эту дурь, и алое платье, и хриплый смех и много чего ещё.

За башнями Сефирота пробивается очередной рассвет. И в целом, все хорошо. Если это вообще можно так назвать.

Вианней вдруг понимает, что плачет.