На Красном дворе
Шрифт:
Воевода уехал домой. Возвращаясь из Княжеского конца, он издали заметил, что у ворот его дома стоит вооруженный конный отряд, а потому сильно обеспокоился. Он знал, что люди Бог весть что говорят про него, и боялся, не напали бы киевляне на его дом, не разграбили бы его имущества. Впрочем, ему не жаль было добра, он боялся за свою дочь Люду. Но, подъехав к дому, он понял, что все в порядке. Воины не только не выказали ему вражды, но даже низко кланялись. Однако он боялся спросить, что они за люди, пока сам не узнал в них личную стражу тысяцкого из Берестова.
У ворот дома к нему подъехал конник из отряда Вышаты и спросил:
— Ваша милость не
— С Богом! — отвечал воевода. — Спасибо вам… Поблагодарите от меня тысяцкого за помощь.
Подъехав к калитке, отрок, сопровождавший воеводу, начал стучаться в нее. Прошло немало времени, пока к оконцу подошел какой-то мужчина и, выглядывая на улицу, со страхом спросил:
— Кто здесь и чего надо?
— Воевода приехал, — отвечал отрок.
Ворота, задвинутые дубовым засовом, немедленно открылись, воевода въехал во двор.
Не успел он слезть с лошади и отдать ее челядинцу, как Людомира выбежала из терема и бросилась в отцовские объятия.
— Что ты так долго?..
— Да, поздненько вернулся, моя ласточка, но раньше и нельзя было, — отвечал старик.
— Где же ты был целый день?.. Я так беспокоилась о тебе… Когда ты отправился на княжий двор, приехал Вышата, искал тебя…
Воевода поцеловал дочь.
— Славный молодец этот Вышата… Ведь он окружил наш двор своими стражниками, и я только теперь отпустил их.
Казалось, Люда не придала особого значения похвалам отца.
— Но где же ты был весь день, тятя? — повторила она.
— На княжьем дворе, — задумчиво отвечал отец.
— Ну, что князь?..
— Уж нет его… Бежал из Киева, и теперь у нас новый князь, Всеслав, которого народ освободил из заточения, а митрополит благословил на княжий стол.
II. Сваты и гаданье
Не много пользы имели киевляне от Всеслава. Хотя он и навел некоторый порядок после Изяслава, собрал новую дружину и двинулся на половцев, однако не причинил им никакого беспокойства, потому что настала зима и прогнала их прочь. Как половцы пришли неизвестно откуда, так и ушли — неизвестно куда. Воцарилось временное спокойствие; но это не удовлетворяло ни киевлян, ни самого Всеслава. Половцы, побежденные стужею, а не оружием, могли вернуться весною и начать свои набеги. Но что хуже всего — мог вернуться Изяслав; начали ходить слухи, что он бежал в Польшу и оттуда собирается весною в гости к русичам. Это очень беспокоило киевлян и их князя, который по этой причине неохотно княжил. Сидя на престоле, на который его посадили киевляне из милости и необходимости, он стремился в Полоцк, в свою отчину… Вырвавшись из когтей жадного Изяслава, ему не хотелось попасть к нему во второй раз. В свою очередь и киевляне, замечая поползновения князя, с печалью смотрели в будущее.
Среди общей неуверенности настала зима, а там — коляда и святки. Оживился старый Киев, настал час общих удовольствий и веселья. А как известно, коляда праздновалась всегда торжественно. Но насколько коляда была для мужчин и женщин зрелого возраста праздником, кончавшимся шумными пирами, настолько святки представляли, главным образом, развлечение для молодежи обоего пола. По заведенному обычаю, в святки устраивались вечеринки, или посиделки, служившие для забавы и знакомства молодых людей друг с другом.
После Рождества первая вечеринка должна была состояться у вдовы Брячислава, думного боярина еще со времен Ярослава Мудрого. На эту вечеринку приехала и Люда. Дочь боярина, Богна, приходилась ей двоюродною сестрою.
Однако их не впускали, так было принято. Прежде всего приходили девушки, а молодцев не пускали до тех пор, пока все девушки не занимали своих мест в гриднице.
С левой стороны гридницы отводились места девушкам на скамьях, покрытых чехлами и выстроенных в три ряда; скамьи расставляли так, чтобы каждый ряд был выше другого и девушки могли видеть сидящих и входящих мужчин. На некоторых лавках торчали прялки с прикрепленною к ним куделью.
С правой стороны были скамьи для мужчин, поставленные в том же порядке и также покрытые материей, но только в глубине гридницы, так что середина горницы оставалась свободной. Кроме того, стояли еще две лавки у боковых стен.
Гридница освещалась четырьмя светильниками о трех ножках. Два из них — по одному с каждой стороны лавок — ставились со стороны девушек, и такие же два — со стороны мужчин.
Когда скамьи были поставлены должным порядком и светильники зажжены, все девушки сошли с вышки и заняли предназначенные им места. Одни сели к прялкам, другие принесли с собой разные рукоделья.
После этого было разрешено отпереть ворота, и во двор въехало несколько молодых людей. Каждый из них поодиночке входил в гридницу; войдя, останавливался посередине и молча кланялся на четыре стороны в пояс, потом обращался с приветственными словами к хозяйке и девушкам:
— Челом вам бью, хозяюшка-боярыня, и вам также, красные девицы!
Девушки, не отрываясь от работы, пели каждому особую приветственную песню. Гость снова кланялся, благодарил за честь и занимал свое место.
Иван Вышата приехал позже других.
Войдя в гридницу, он, по обычаю, поклонился всем девушкам, но взгляд его остановился на Людомире. Девушки встретили его песнею:
То не солнышко по небу плывет,Слава!То Ванюше хор девичий поет!Слава!Приходи к нам погулять,Слава!Станем песней потешать!Слава!Твой наряд сидит красиво,Слава!Взор твой смотрит не спесиво,Слава!Дорогому Вышате, слава!Слава!Нам с тобой веселье, забава!Слава!Пусть пройдет твоя слава за моря,Слава!Будешь ты для нас, как заря!Слава!Вышата выслушал стоя величальную песню, после чего поклонился девушкам, поблагодарил и сел.
Во время величальной песни он упорно глядел на Люду; несмотря на то что с него не сводили глаз десятки молодых девушек, но между ними недоставало одного взгляда, а именно Людиного, за него он отдал бы все остальные.
Когда песня окончилась, кто-то из гостей отозвался:
— Хороша песня! Такой и Боян не споет… Ну, теперь наша очередь отплатить тем же.
Несколько молодцов оглянулись, как бы отыскивая кого-то глазами.