На исходе зимы
Шрифт:
— Как в сказке, — вздохнула Варя.
Вот этого мне и нужно было, чтоб как в сказке. Чтоб крыльцо с точеными балясинками, чтоб по карнизу резьба белая, как кружево, чтоб на крыше башенки с красными петухами. А то слишком рано со сказками распрощались. К этим кедрам синим только сказка и нужна, ничто другое.
Повел я девочек внутрь. Все показал: объяснил, как здесь будет, как будут стоять столики. На каждом — лампа с зеленым абажуром. И это не утопия. Все уже куплено и только ждет своего времени. Показал и комнату для занятий. Например, для заочников или доклад кому приготовить.
— Зачем же столько стеллажей?
На это я ей с удовольствием дал объяснение:
— С нами жизнь не кончается и издательства свою деятельность прекращать не думают. И, между прочим, все это оборудовано своими руками. Ниоткуда мастеров не звали. Обошлись без варягов. Все наши мужички сварганили. И совершенно бесплатно.
Я замолчал, ожидая, что похвалят. Юлька не поняла этой паузы. Да, может, она и права. Чем тут особенно восхищаться? Она и не такие библиотеки видела. Только Варя догадалась сказать: — Замечательно! — И я подумал: «Вот она — добрая душа».
Но лирика лирикой, а дело не ждет. В порядке демократии предложил девочкам самим распределить между собою обязанности. Перечислил, что надо сделать: здесь, в новой библиотеке, окна и двери красить, затем оформление готовить — рисовать, писать и так далее.
— Красить тоже входит в наши обязанности? — спросила Юлька, правда, не очень смело.
— Безусловно! — отрезал я, не входя в подробности. — Так как же решили?
— Я оформлять, — поспешно заявила Юлька.
А Варе, само собой, ничего другого не осталось, как красить.
— Сумеешь? — спросил я Варю.
Она только рассмеялась.
— А что ж тут такого?
Оказывается, она одно лето работала в бригаде маляров. Ну, что ж, тем лучше.
Написал все это, и вдруг меня как обухом по голове: да что же такое со мной? Ни стихов в молодости не сочинял, ни дневников не вел, а на старости лет — на тебе, вроде болезни какой. И где я мог подцепить заразу такую? Что пишу и зачем? А может, и думать над этим не стоит. Поразмыслил и пришел к выводу: пишется — так и пусть. Умру — будет кому-то печь растопить…
И опять раздумался: ну до чего же повезло. Это я о девочках. Что бы я делал без них? С ними и то не знаю — успею ли к сроку?
Смотрю я на них и думаю: хороши девчата, но в смысле работы — зеленка. Ни книг толком не знают, ни жизни, ни, самое главное, читателя. А для толкового библиотекаря самое первое дело — читателя своего изучить. Не комбикорм отпускаем, а мысли и чувства человеческие, сброшюрованные и переплетенные.
Читатели, они разные бывают. Очень даже разные. Ко мне тут скотник Губарев с работы заходит. Войдет, шапку снимет и с уважительным приветствием: — Мое почтение.
Но все его почтение — фальшь. Заходит он только затем, чтобы газету унести и потом крутить из нее цигарки. Папирос он принципиально не признает — интеллигентская, мол, выдумка.
А есть такие, для которых печатное слово свято, — эти мои друзья. Но и они не одинаковы. И каждая категория свои особенности имеет.
Учителя — те больше летом читают. Агроном — зимой. Ребятишки — почти круглый
Васицкий все мне толкует об отдаче. Так, мол, и так, читателей прибавилось, а на пасху подрались, из района милиционер приезжал. Кольями, как до революции, по всем правилам. А стали их допрашивать, и ни один не может толком объяснить — из-за чего.
— Пойми, — говорит, — на пасху! Позор, да и только.
— А разве на Первое мая лучше было бы?
Так вот об этой самой отдаче. Я Васицкому так ответил:
— Это отдача не моя была, а сельповская. Семь ящиков водки продали — и сразу отдача видна. А насчет моей, то я тебя спрошу. У тебя дети есть, слышал, даже грудной имеется. Так вот, твоя жена грудничку этому запачканную пеленку сменила на чистую, а когда отдачи ждать? Скоро?
— Опять ты со своими притчами. Должно быть, евангелие читал?
— Конечно, — говорю, — читал.
— Оно и видно.
— Что тебе видно?
— А то самое, что мозги у тебя не в ту сторону повернуты.
— Твое дело поворачивать, как надо. Это твоя обязанность.
Вот в таком стиле у нас дискуссия. Очень хотелось ему сказать:
— Егор, черт ты лысый, когда меня кулаки в прорубь пихали, тебя, мудреца, еще и в проекте не было. За это самое пихали — за книжки советские, за эту самую отдачу, в которой ты мне отказываешь. А когда я с автоматом на коленях бойцам в окопе книжки читал, ты еще с деревянным кинжальчиком под столом бегал и отдачи моей заметить не мог.
Теперь опять о читателях. Есть, которые ко мне наскоком. Бежит мимо, заскочил — и опять его нет. А есть такие, по ним хоть часы проверяй — семь пробило, тут как тут. Этих я с детства знаю, каждого словно бы вынянчил, всю историю его читательскую пересказать могу.
Прежде всего о Пастуховой. Теперь, когда замужней стала, все чаще ее Кондратьевной величают. А была Катюша. И можно сказать, она в моей библиотеке выросла. Теперь, когда у нее семья, много реже у меня бывает, а прежде каждый вечер до самого закрытия. В клуб она ни ногой, в кино тоже, потому что ей в жизни не повезло: в раннем малолетстве под косилку попала. Изрезало ее чуть не на куски, по сию пору штопаная-перештопаная. Уха одного только остаток, через щеку шрам, и пальцев на правой руке нет. Росла без матери. Та в войну от тифа погибла, а отец под Кенигсбергом лег. Воспитывалась у бабки, отцовой матери, в лютой бедности.
Девчонкой пошла работать в колхоз учетчицей, затем счетоводом стала. А когда бухгалтер Иннокентий Максимович на пенсию задумал, он вместо себя Катю подготовил. Сомневались сначала — справится ли, однако справилась и весьма успешно. Работник аккуратнейший. Трудись спокойно — у нее ни один трудодень не пропадет. За трудолюбие и за справедливость ее у нас уважают. А сама все в той же избенке бабкиной живет, только фундамент бетонный ей мужики подвели и маленько избенку приподняли. Обстановка хорошая: и диван-кровать, и шифоньер, и посуда всякая. Только счастья женского у нее нет. Если б мужики меньше на внешность смотрели, а больше в суть вникали, то не было бы лучшей жены, чем Екатерина.