На исходе ночи

Рыбаков Вячеслав Михайлович

Ларсен останавливает кассету, возвращает изображение мальчика, пытаясь рассмотреть его лицо. Но лица не видно.

Ларсен судорожно вытирает капельки пота со лба, спина выгибается, он готов головой уйти в экран.

— Центральная, — говорит первый оператор, подобравшись, — заклинило движок третьего перископа. Двенадцатый сектор не просматривается. Срочно вызовите ремонтников! — Он откидывается в кресле. — Что за черт!.. Все в старт-блоке.

— Спешат, — цедит сквозь зубы второй.

— Ты что об

этом слышал?

Второй оператор молчит.

— Ладно, — первый кивает в сторону Ларсена. — При нем можно…

Ларсен выключает аппарат, вынимает кассету.

— Не видно? — спрашивает второй оператор.

Ларсен отрицательно качает головой. Встает, секунду стоит неподвижно, затем идет к двери.

— Если меня будут спрашивать, я в госпитале.

Ларсен идет по бесконечному туннелю. Горящие вполнакала лампы вздрагивают, мигая. Ларсен на ходу бросает в рот таблетку, трет левую сторону груди. В туннеле полутемно, слышен далекий гул механизмов, чмоканье компрессоров, под потолком змеятся провода, кабели, трубы. Коридоры разбегаются в разные стороны, как в лабиринте…

…Ярко освещенная комната, типичный врачебный кабинет. Ларсен сидит на кушетке, ждет. Входит санитар — глаза воспаленные, лицо заросло щетиной. Подходит к столу, роется среди лежащих в беспорядке бумаг, ампул, пробирок. Доктор в расстегнутом, развевающемся от стремительных движений халате вылетает в приемную, на ходу крича:

— Где я возьму ему морфии? Везите в палату! — Он сдирает перчатки, бросает их на пол, подходит к Ларсену: — К черту! Ни одной операции больше. Что ты хочешь? Эрика здесь нет!

— Ты мог его не узнать.

— Я?!

— Он мог обгореть. Ты же не отец. Пусти меня в детское отделение.

— Ларсен, туда даже пьяные санитары стараются не ходить. Это же!.. — Он трясет руками, и вдруг послеоперационное возбуждение в нем гаснет. Он садится, сгорбившись, курит. Ларсен стоит перед ним. — Не проси.

— Он там. Он без сознания.

— Не сходи с ума!

— Я чувствую, он там, а ты меня не пускаешь.

— Там не осталось ни одного ребенка его возраста.

Доктор молча придвигает к себе журнал, листает, вчитывается в записи, что-то подсчитывает на микрокалькуляторе. Ларсен стоит посреди комнаты.

— Там нет Эрика. — Доктор наконец поднимает на Ларсена глаза.

— Значит, он остался снаружи… Наверно, он покрутился вокруг, а когда схлынуло первое пламя, пошел к музею — искать Анну…

— Перестань. Ты говоришь глупости.

— Они могли там уцелеть, как ты не понимаешь. Старинное здание, глубокий надежный подвал. Там, кстати, убежите… Они строили еще задолго…

— Ларсен, опомнись.

— Мне надо наверх, — говорит вдруг Ларсен решительно.

— Наверх никого не пускают.

Это исключено.

— Надо как-то пробраться.

— Ларсен, — медленно подбирая слова, говорит доктор, — послушай. Нам приказано взять анализы у всех, кто еще на ногах. На интенсивность поражения. У кого поражение ниже определенного уровня, того — в список. По слухам, это список на эвакуацию.

— Куда?

— Не знаю. Но если ты хоть на несколько минут выйдешь из бункера сейчас, у тебя даже анализа никто брать не будет!

— Если он погиб, Анна там совсем одна, — помолчав, говорит Ларсен.

Доктор отворачивается.

…Большое, ярко освещенное помещение — приемная мэра в центральном бункере. Оно забито взволнованными, чего-то ждущими людьми; все стараются прорваться к отгораживающей угол стойке. За стойкой сидит сержант — видна лишь его голова в пилотке. Дверь за стойкой открывается, появляется мэр, следом за ним секретарь с блокнотом в руке. По толпе прокатывается гул, все напирают, пытаясь отвоевать более выгодное место. В толпе мелькает лицо Ларсена. Его толкают, оттирают. Раздаются крики:

— Почему ничего не объясняют?

— Молчат до сих пор!

— Вы что-то скрываете!

— Это война? Скажите только одно — это война?

— Есть ли связь с материком? Почему вы ничего не говорите?

— Что-нибудь уцелело?

— Обстоятельств выясняются, — говорит мэр. — Нужно подождать официального сообщения. Военные и гражданские власти делают все возможное. В официальном сообщении асе будет своевременно разъяснено. К сожалению, пока ничего не известно…

Ларсен наконец протискивается к сержанту, показывает ему удостоверение.

— Моя фамилия Ларсен. Я главный кибернетик второго блока. Мне нужно пройти к советнику Корнфильду.

Сержант мельком всматривается в документ, что-то переключает на своем селекторе, поднимает трубку одного из телефонов.

— Пройдите направо. Господин советник сейчас как раз свободен.

— Спасибо.

Люди провожают Ларсена завистливыми взглядами.

В кабинете Корнфильда полумрак, шуршит вентилятор. Советник сидит, сцепив руки. Кажется, что он спит или дремлет, не закрывая глаз. Ларсен присаживается на мягкий диван рядом с ним.

— Здравствуй, Корнфнльд.

— Здравствуй, Ларсен.

Пауза.

— Мне нужно наверх…

— Наверх нельзя, — говорит Корнфильд бесстрастно.

— Никому?

— Никому.

— И тебе?

— Разумеется. Это приказ.

— Чей?

— Коменданта.

— Значит, военные что-то знают?

Советник тяжко вздыхает, качает головой:

— Нет, это просто инструкция. У военных на все случаи жизни инструкции. На случай ядерной войны — тоже.