На хуторе
Шрифт:
Если кто-то из хуторских пришел – хотя в забазье им делать нечего, – если хуторские, по нужде, то отзовутся. Но никто не отозвался. И Холюша повторил:
– Кто там?!
Теперь он не ответа ждал. Он голосом хотел сказать, что здесь хозяин, не спит, и потому лучше чужим людям убираться прочь.
Цыган, услышав хозяина, на мгновенье замолк, а потом снова начал лаять. Он уже не бросался, а лишь настойчиво лаял, указывая.
Потянувшись, Холюша поглядел через забор: у Михаила окна светились. И тогда он пошел через двор к
– Кто там?! – снова спросил Холюша, поднимая над головой фонарь. – Что за человек?!
Тишина была ему ответом.
Холюша отворил воротца и вышел на баз. Белел снег, темнели костры жердей, а за ними скирд сена. И черной тучей стоял поодаль сад. Холюша двинулся тропкой и здесь, прямо-таки в двух шагах, почти наткнулся на человека. Тот стоял возле костра жердей и потому был раньше не виден. Он стоял неподвижно и молча.
– Ты кто такой? – возвышая голос для смелости, спросил Холюша. – Чего здесь потерял? – Он вперед выдвинул фонарь, но светом незнакомца не достал и опустил его, за спину завел, чтобы себя меньше освещать.
Человек шаг вперед шагнул и забормотал что-то невнятное.
«Пьяный… – подумал Холюша. – Вроде нет». Он не курил и всегда издали чувствовал запах спиртного.
– Не разберу ничего… Латошишь, как незнамо кто. Чего надо, толком скажи?
Человек стоял, угнув голову, шапка его была насунута низко, уши опущены.
Человек бормотал-бормотал и вдруг, повернувшись, кинулся бежать прочь. Бежал он не быстро, спотыкаясь на паханине огорода, вниз, к садам. Холюша заспешил вслед. Человек свернул правее, туда, где на берегу речки густо росли талы.
– Куды тебя черти несут! Там нехоженое!
Холюша остановился. Человек, миновав полосу белого снега, пропал в черной стене талов. И у Холюши от души отлегло. Как-то сразу спокойно стало, и страх прошел. «Пьяный? Вроде не чутко… – думал он. – А бельмечет по-пьяному».
Поглядев еще раз в ту сторону, где пропал незваный гость, Холюша повернул к своему двору. Миновал сенник, возле костра жердей остановился. Негромко, с подвывом, подал голос Цыган, беспокоясь о хозяине.
– Здеся я, здесь, – отозвался Холюша.
Тихо было. Белый снег лежал. А над землей – широкий, мощенный звездами грейдер тянулся незнамо куда. И кто-то невидимый скакал и скакал по нему, высекая все новые и новые огни звонкими подковами о звездный кремень. И клубы и вихри серебряной пыли вздымались и катились, оседая, по темному небу и до самой земли.
Снова, беспокойно, подал голос Цыган.
– Иду… – сказал Холюша и успел лишь чуть повернуть голову, не услышав, а почуяв какое-то движение рядом.
Но было поздно. От удара он не ушел. Лишь успел закричать пронзительно и страшно, как умеет кричать перед смертью живая душа.
И тут же еще один вопль прорезал тишину. Это Цыган, услышав крик
Соседа Мишку растолкала жена. И он, сунув ноги в валенки, с ружьем выскочил на крыльцо. Для острастки лупанул с обоих стволов в небо. Потом накинул телогрейку, перезарядил ружье и побежал. Жена бросилась к соседям.
Мишка подбежал к Холюшиному дому. В окне горел свет. Но двери и воротца на баз были заперты.
– Халамей! – закричал Мишка. – Ты живой там?! Но лишь малый козленок жалобно блеял в чулане и дробно стучал копытцами. Да на базу волновались, гогоча, гуси.
Можно было перемахнуть через забор, но мешало ружье, а без него Мишка лезть боялся: мало ли кто там сидит. Наконец подоспели люди, отворили воротца на баз.
Дверь на черном крыльце, ведущем во двор, была растворена; и та, что из чулана на кухню вела, – тоже настежь. А на кухне, в Холюшином жилье, все было вверх дном перевернуто: валялись железные короба, какое-то тряпье с кровати, опрокинуты стулья, распахнуты в горницу двери, и там тоже горел свет. И малый черный козленок мыкался на нетвердых ногах и блеял жалобно.
Холюшу нашли на забазье. Рядом с ним чернел на снегу кобель Цыган. Хозяин был жив. Его лишь оглушили. А когда в дом внесли и побрызгали водой, он пришел в себя. Опамятовался, сел на кровати, диким взглядом обвел родные стены, людей и тот погром, что царил вокруг, потом сполз с кровати и, постанывая, держась за голову, пошел.
– Нельзя тебе! Лежи! – пробовали остановить его люди.
Но он прошел в открытые двери горницы, огляделся: замки на сундуках были целы. Потушив свет, Холюша вернулся на кухню, и беспокойный взгляд его стал бегать из угла в угол.
– Гармошка… Гармошка где?.. – тихо проговорил он. – Вот здеся была.
Гармошки, которая обычно хранилась в красном углу, на лавке, в деревянном коробе, сверху клеенкой прикрытая, знаменитой Холюшиной гармошки не было. И Холюша, вновь потеряв сознание, грохнулся об пол.
Видно, не зря про гармошку говорили и зарились на нее не зря.
Холюшу снова уложили на кровать, водой попрыскали, виски натерли, и он оживел.
Люди помаленьку разошлись. При Холюше остался Мишка-сосед с другом Николаем. Они пригрубок топили, играли в карты, попивая Холюшину самогонку.
А люди пошли по домам и долго еще не спали, прикидывая, сколько денег держал Холюша в мехах гармошки, и ругая его за глупость.
К утру Холюша поднялся. Он долго примеривался, прежде чем с кровати слезть, но все же встал. Из-за печи вытащил давешний, еще материн, но добрый батожок. И зачикилял на двух деревянных и одной живой, нетвердой ноге.
Во дворе было тихо. Не загремел цепью, не встретил его Цыган.
– Где ты! – позвал кобеля Холюша и попенял: – Хозяин на мертвой скамье лежит, а ты зорюешь.