На хуторе
Шрифт:
– Натурный… – ругалась мать. – Бычок упористый… Потонешь в Катькином ерике… Там вода верхом идет. Переждал бы дождь… Люди поедут, я поспрошаю.
Яков слушал ее, но сделал, как всегда, по-своему: он ушел рано утром, лишь засерело. Поверх пальто от дождя натянул старый материн болоньевый плащ. И пошагал. А от волков отчим Федор дал ему две ракеты. Дернешь за шнурок – она стрельнет.
От хутора, мимо фермы, напрямую до самого займищного леса Яков продвигался вприскочку: пробежит – и пойдет потише, снова пробежит – и опять отдыхает на ходу. Нужно было скорей добраться в Алешкин, поговорить и успеть
Хоть и умерла Мария Петровна, но каждый день в школу сходились. Выбирался Яков из дома, свистел возле Капустиных и Башелуковых. Техничка тетя Варя топила печь. И уроки шли, как и раньше: по расписанию, с переменами. «Чем по домам сидеть, лучше в школе, – так Яков решил. – А то пропустим, нам же и догонять». Все было как прежде, лишь без Марии Петровны. И нужно было искать ей замену.
Дорога была не раз хоженная и езженная: займищный лес, который то подходил к обочинам, и тогда остро пахло горькой корой и листвой, то отступал, пропадая в серой невиди. Порою вспархивали почти из-под ног куропатки с обрывающим сердце треском. И снова – тихо, угрюмо. Лишь дождевые капли шуршат по плащу. В пору погожую, хоть и колесит дорога, обходя низины да мочажины, хутор Алешкин виден издали на высоком берегу. Теперь – лишь серая мга, короткий окоем. Бурые травы, угрюмая зелень сосняка, раскисшая, налитая водой дорога, скользкие обочины – долгим кажется путь. И грезится всякое: какие-то серые тени в вербовой гущине, колыхнулись – и холодок в груди. Ищет рука картонный кругляш ракеты. Может, волки?..
Опять колесит дорога. Нынче ее не спрямишь, шагай и шагай. То обочиной, то колеей, выбирая, где легче.
Школа в Алешкине стояла посреди хутора, на речном берегу. Поднялся на бугор – и вот она: кирпичная, с высоким строением спортзала. При входе – раздевалка, а возле нее сидит уборщица и платок пуховый вяжет.
– Ты куда? – сразу признала она чужого.
– К Галине Федоровне.
– Она на уроке. Лишь начался урок, – сказала уборщица и воззрилась на сапоги пришедшего.
Но сапоги Яков до блеска отмыл у входа, придраться не к чему. Лишь с плаща капало.
– А вызвать ее можно? Я по делу.
– И она не гуляет. Жди, – постановила уборщица.
Коридор алешкинской школы был просторный и нарядный: много зелени, на стенах большие стенды с фотографиями. Но ждать было не с руки. Урок – чуть не час, а дом Галины Федоровны – рядом. Туда Яков и подался.
Старая баба Ганя признала его и встретила как родного:
– Моя сынушка… Откель? Весь промок. Либо пешки?
– Пешком, баба Ганя, пешком.
Баба Ганя не изменилась, той же живостью светили за стеклами очков глаза.
– Ты либо с матерью пришел, в магазин?
– Один, баба Ганя. Мне Галина Федоровна нужна.
– Скоро надойдет она. Кончится урок, надойдет. Раздевайся. Сушись. Грейся у печки. А я скотине задам, будем завтракать.
– Я помогу, – сказал Яков и, не дожидаясь согласья, снял с вешалки рабочую телогрейку. – Ты лишь говори, баба Ганя, где у вас чего…
– Моя сынушка, да ты прямо хозяин… – поспешая за молодым помощником, нахваливала баба Ганя.
Якову же домашние заботы были в привычку: курам – зерна, корове да козам – сена, свиньям – запаренного корма. Тем более что подворье директорши
Баба Ганя накрывала на стол, а Яков дом успел осмотреть, комнаты его: кабинет с книжными полками во всю стену, горницу с креслами и диваном, с телевизором и видиком.
За завтраком он выкладывал старой женщине хуторское:
– Тетка Варя и бабка Наташа живые. Дед Андрей в больнице лежал, на станции. Но еле ходит. А Мария Петровна наша померла, – сообщил он главную новость.
– Какая беда… Да как же…
К той поре поспела и директорша школы, Галина Федоровна. Услыхав о смерти учительницы, она даже всплакнула:
– Господи… Как мы ее любили… Так вас и пестала до последнего. А схоронили где?
– В райцентре, дочка забрала, – сказал Яков и повернул на свое, ради чего и шел: – Она померла, а мы остались ни с чем. Пятеро учеников: трое Капустиных, Башелукова, я. А учить нас некому. Может, вы нам поможете, найдете учительницу?
Завтракали и слушали Якова.
– Как она померла, сообщили в сельсовет, оттуда в районо. Там велели перевести нас в Ендовку, на центральную усадьбу. Мы и поехали туда с дядей Витей Капустиным. У него трое в школу ходят, и Вовке на тот год идти. Поехали. Трактором едва добрались. Думали в интернат устроиться. Там большой интернат, двухэтажный. А его закрыли.
– Сейчас их везде закрывают, – вздохнула Галина Федоровна.
– Закрыли и там. В школу нас берут, пожалуйста. А как добираться? Колхоз не будет возить. Горючего нет, и вся техника поломана. Говорят, становитесь по квартирам. А квартиры в Ендовке – с ума сойти. Сдурели хозяйки. По сто тысяч требуют. Капустин как услыхал, за голову схватился. Он где такие деньги возьмет? Тем более за троих. Опупеть можно. У него зарплата – сто тысяч не выходит. И тех не дают с лета. Плюнул. Пусть, говорит, дома сидят. А Маринка Башелукова, та и вовсе – кроха. Куда ее отпустят родители? Она у них одна при двух бабках. Те сразу с ума сойдут. Вот и все… И как хочешь… Учительницу бы нам найти, – попросил он.
Галина Федоровна, оставив еду, слушала. Она была еще молодая, но полная, при золотых очках, коса на голове короной – настоящая директорша.
Возле дома затарахтел мотоцикл и смолк.
– Отец наш приехал, – объявила Галина Федоровна. – Завтракать.
– Галина! – раздался из коридора голос. – Я пойду со скотиной управлюсь. Ты не давала им?
– Нет.
– Управились мы, управились в четыре руки с помощником, – горделиво сообщила баба Ганя. – Накормили и напоили.
– Молодцы! Кто у тебя в помощниках?
Муж у Галины Федоровны был тоже нестарый, но при черной бороде – по новой казачьей моде.
– Это чей такой? Либо землячок?
– Угадал.
– Спасибо, земляк. Мне легче жить.
– Предлагаю вам красную лампочку ввернуть в курятник, – сказал Яков. – Я в журнале читал, в «Науке и жизни». Куры лучше несутся при красном свете.
– О! – удивилась Галина Федоровна. – В «Науке и жизни»? Надо попробовать.
– Ввернем, – пообещал ей муж. – Какие еще будут предложения по ведению хозяйства?