На грани жизни
Шрифт:
Как говаривал мой отец, Роман Седов, русские – самый башковитый народ в смысле генерации идей и самый неповоротливый в плане их реализации. Сколько якобы американских, английских, японских или китайских изобретений на самом деле вытекали из наших идей, роящихся в наших головах? Тысячи! Обворовывали нас или мы сами по простоте душевной упускали свои «ноу-хау» – это уже другой вопрос. Но иногда наши изобретатели и проектировщики превосходили самих себя. Вот, казалось бы, зачем в каждой второй планке эскалатора делать выемку? А вот пригодились. Не будь этих выемок, чёрта с два мы поднялись бы по «трубе» и на десять метров. Всё-таки
До середины трубы поднимались почти час. Спина и особенно икры ног с непривычки безбожно болели.
– Привал!
Вячеслав Межуев чуть потянулся и подвесил бутыль на отбойник шнека. В стволе тоннеля через каждые пятьдесят метров должны были гореть светильники дежурного освещения. Причём, запитывались они от двух источников. От основной сети, работающей от дизель-генератора, и от аккумуляторных батарей. То, что ни тот, ни другой источник не работал, напрягало. Наверное, в аду было светлее. Мы не знали, что нас ждало наверху, и это напрягало ещё больше.
– Пинтаков! Павел! – крикнул вниз начальник. – Ты где там?
Наш кок, Пашка Пинтаков, в тоннель вошёл последним, и никто не видел, чем он там загрузился. Его голос, как из глубокого колодца, раздался далеко внизу. Он порядком отстал от всей группы. Голос Межуева звенел от злости.
– Парни, кто над ним ползёт?
Снизу раздалось.
– Ну я, Лисконог. Я что, виноват, что он на себя снизки из сосисок нанизал, как матрос Железняк пулеметные ленты?
Как мы ни устали, но представив пухлого Пашку, обвязанного сосисками, этакого Вини-Пуха в «трубочке», все невольно заулыбались. А с другой стороны, сам любитель поесть, он и про нас не забывал.
Я нащупал голову Генки, который полз следом за мной, и слегка взъерошил ему волосы.
– Вот чудак, всё равно ведь возвращаться. Чего он пупок надрывает?
Панов недовольно фыркнул и сбросил мою руку с головы.
– Уж больно ты шустрый, Серый. Не успели подняться, а ты возвращаться надумал.
И в этот момент ствол тоннеля ощутимо вздрогнул, да так, что все мы инстинктивно вцепились кто во что, а снизу послышался удаляющийся короткий крик.
– Юра, – проревел Межуев, – Пинтаков с тобой?
Спустя секунду послышался глухой голос Лисконога.
– Похоже, свалился наш кок. Он же почти долез до меня, рядом уже сопел.
И снова труба тоннеля завибрировала так, что нам пришлось намертво вцепиться в стойки эскалаторов и шпангоуты жёсткости. На голову сверху начали сыпаться брызги воды, причём солёной воды. Конструкция трубы была рассчитана на чудовищное давление воды, но на такие встряски – навряд ли. В голову невольно лезли всякие глупые мысли: а вдруг верхний конец трубы тоннеля от этих встрясок просто выйдет из лонжеронов верхней станции, и нас затопит здесь, как слепых котят. Когда скрежет и стон конструкций поутих, Межуев изо всех сил гаркнул вниз:
– Павел, ты живой?
Далеко внизу раздался плаксивый голос Пинтакова.
– Да жив я, жив. Вот снизку сосисок оторвало, вниз полетели.
А когда,
– Я как раз их поудобнее перекладывал, а тут толчок – ну нога и соскользнула. Так что если бы не сосиски, загремели бы мои кости обратно в наши хоромы.
Димка Хавчин, стоявший над Лисконогом, иронично пропел:
– Урони-и-л… Да ты их сожрал, паразит! Смотри, а то вообще от обжорства в трубе застрянешь. Я тебя вытаскивать не буду!
Пинтаков таким же голоском протенорил.
– Слушай, ты, Хавчин, твой хавчик на одну сосиску будет меньше, слово даю!
Межуев снял бутыль и осторожно взгромоздил её на спину.
– Ладно парни, хорош болтать, а то, кажется, дождь начинается.
Действительно, сверху на наши головы начал сыпать мелкий, но противный холодный дождь из дробящихся капель воды, проникшей в тоннель. Выемки в планках эскалатора стали ещё более скользкими, и уже не раз и не два и я, и Генка, да, наверное, и остальные парни, чертыхались, оскальзываясь на этой крутизне. Олег Шурухин, который карабкался впереди меня, вдруг остановился, и я головой боднул его в пятку. Сверху послышался растерянный голос Межуева:
– Ни себе чего! Выход-то завален, парни!
В наступившей напряжённой тишине, прерываемой сиплым дыханием девятерых мужиков, эти слова прозвучали, как приговор. Я огляделся вокруг себя и только сейчас обратил внимание на слабо светящееся фосфоресцирующей краской кольцо, означающее границу зеркала океана. Уже легче. Да и уши перестало закладывать. Сквознячком свежим тянуло сверху. Значит, не так уж мы и запечатаны в нашем склепе. Начальник дрожащими руками снял бутыль со спины, а шедший за ним Шурухин, пожалуй, самый крепкий из нас, помог повесить бутыль на отбойник. Руки сейчас дрожали, наверное, у всех и не только от усталости, а и от осознания того, что мы все оказались в капкане: ни вверх, ни вниз! Похожие мысли посетили, видимо, не только меня. Первым послышался писк Пинтакова, всё-таки догнавшего нас.
– Ребятки, шо встали? Пишли вверх, а то дышать скоро буде нечем.
Пашка был из Крымска, что на Кубани, и когда волновался, переходил на «кубанскую мову», пошокивал и погакивал.
– Отдышитесь пока, а я попытаюсь разобрать завал. Раз из него дует – значит не такой он уж и плотный.
Межуев вытянулся во весь свой немалый рост и стал ощупывать препятствие.
– Вячеслав Андреевич, – подал голос Олег Шурухин – давайте я поднимусь на ваш уровень, вдвоём будет легче разборкой заниматься.
Олег отвечал в нашем отряде за работу электросистем и подъёмных механизмов. Был он не очень разговорчив и каждую свободную минуту либо кидал двухпудовки, либо махал гантелями. Однажды, ещё во время медкомиссии, перед спуском в тоннель, он на спор вогнал голой ладонью обычный гвоздь в деревянную скамейку по самую шляпку.
– Рад буду твоей помощи, только как ты ко мне пролезешь?
– Ужом. Я же не раз уже лазал и под, и над транспортёрами, так что для меня это привычно.
И правда, он втиснулся в узкий зазор над шнеками и, работая только руками, через пару минут подтянулся до завала. Межуев, когда Шурухин поравнялся с ним, дал ему отдышаться, и вскоре они принялись за работу. Мелкие куски бетона они аккуратно опускали слева или справа от нижнего транспортёра, и те с лёгким шорохом стали проноситься мимо нас, оставляя в воздухе слабую пыль.