На Гран-Рю
Шрифт:
Задумались товарищи. Подперев кулаками виски, каждый глядел перед собой и не видел, погруженный в непривычный труд сочинительства.
Надежда Константиновна с улыбкой наблюдала за ними: "Трудновато целую заметку держать в уме, когда карандаша нет на подмогу".
– Слишком-то не мудрите, - ободрила она учеников.
– Вспомните стоящий факт и изложите. Ясно и коротко.
Кто-то строго ответил:
– Скидкой нас не балуйте.
– Не буду. Работайте.
Надежда Константиновна досконально знает учеников. У нее хранятся документы, анкеты, направления Школьного
Надежда Константиновна знает учеников, конечно, не только по бумагам. Много переговорено, выслушано признаний, дано советов. У каждого на первом плане партийная работа.
А личная жизнь? Сердечная жизнь? Только твоя. К тебе одному относящаяся, тобой одним пережитая? Есть ли любимая девушка? Ждет ли, дождется ли, как семь лет дожидалась Женни Маркса? У иного жена, ребятишки, старая мать, родной дом, где пролетело детство, как сказка приснилась...
Класс надолго погрузился в молчание. Ни звука. Надежда Константиновна участливо наблюдает за слушателями. Сейчас они слушают себя, перебирая в памяти пережитое. Вон Белостоцкий. Нахмурил лоб, водит пальцем по столу, воображая, что пишет. Так легче думается.
Чугурин оперся щекой на ладонь, прикрыв ресницами глаза, чтобы ничем не отвлечься, не ускользнула бы мысль.
А Серго Орджоникидзе? Всегда энергично-живой, он и в этот час полон жизни. Взгляд горяч, улыбка морщит губы, видно, что-то интересное вспомнилось, заданное сочинение созревает в уме.
...Кавказ! Нет чудеснее края, нет волшебнее края. Блистающие в лучах солнца вечные льды горных вершин, громады утесов, глухие ущелья, полные тайн, непроходимые леса, пестрые, в цветах, поляны, бурно несущиеся реки...
На Кавказе пролетело детство, полунищее, но богатое любовью и лаской. Вот Серго четырнадцать лет. Он в Тифлисе. Ученик фельдшерской школы, член ученического нелегального кружка и наравне со взрослыми революционерами пропагандист в железнодорожных мастерских и... "Об этом и будет статья", гордо думает Серго.
На окраине Тифлиса, у подножия скалы, высится древний монастырь. Рядом, под крышей длинного, скучно-серого здания, укрыто городское водохранилище. Серго объяснили, что нужно делать.
– Не забоишься?
– Я?!
Он не ответил, только со смешком мотнул головой. И, как велено, вошел в серое здание. По лесенке спустился в подвал. Где-то здесь должен быть заложенный кирпичами лаз. Вот он. Серго узнал по приметам. Вынул кирпичи и полез. Не так-то просто. Мальчишка узок в плечах, в поясе тонок, а отверстие вроде еще уже, еле втиснешься.
И тут происходит непредвиденное. Серго наполовину пролез, вдруг хватают за ноги, тащат назад.
Сторож. Водохранилище охраняется.
– Куда тебя леший несет? Зачем?
У сторожа свирепый вид, как у всех сторожей, когда застигают на месте преступления хулиганов-мальчишек.
"Как выкрутиться, как?" - мечется в растерянной голове Серго, и... о, простофиля! Ведь ему сказали пароль. Ведь строго-настрого велели затвердить ответный пароль. Затвердил. От растерянности
В конце концов обошлось. Вспомнил свой и ответный услышал пароль.
Сторож вмиг подобрел, и Серго вновь, уже при его помощи, втиснулся в лаз. Пробирался ползком на животе, на четвереньках. Дальше лаз шире и выше, можно стать на ноги, нормально шагать. Дальше скала, в ней выбита ниша. Это подпольная типография. Здесь хранится все, что требуется: кассы со шрифтом, запас бумаги, потаенные ящики для документов. В один из них Серго опускает бумажку с текстом листовки против фабричных незаконных штрафов, которыми хозяева душат рабочих. Вечером печатники-революционеры так же тайно проберутся сюда в типографию, напечатают по этой бумажке листовки, и Серго будет их разносить по секретным адресам. Оттуда листовки полетят на заводы и фабрики: "Товарищи рабочие, боритесь с эксплуатацией!"
Статья в уме написана. Серго поднял руку, рассказать учительнице и товарищам приключившуюся с ним в школьные годы историю.
– Закончил? Молодец!
– похвалила Надежда Константиновна.
– Но подождем слушать, пока окончат все.
И вдруг: "Что я! Разве такое можно напечатать в легальной и даже в нелегальной газете! Раскрыть жандармам тайное место и как мы действуем? Эх я! Увлекся воспоминаниями юности".
"Пригорюнился добрый молодец, - заметила Надежда Константиновна. Видно, что-то не ладится".
А Серго порылся в памяти и припомнил случай беспощадной эксплуатации рабочих.
Ох, как много повстречалось ему таких случаев, когда юношей вел пропаганду в железнодорожных мастерских.
Старшие хвалили: "Справляется с делом. Растет".
...Сегодня урок Надежды Константиновны затянулся. Велено сочинить заметку? Сочинили. Никто не желал отмолчаться. Едва ли не по каждому ответу дискуссия.
"Умная публика, - слушая устные газетные выступления и споры, думала Надежда Константиновна.
– Действительно, передовой отряд рабочего класса. Не зря Ильич верит в вас и надеется".
Пока до самого обеда в классе на Гран-рю длились занятия, привычные болельщики школы Андрэ и Жюстен на этот раз отсутствовали. У них действовала своя школа, в которой Андрэ ответственно исполнял роль учителя.
Упрямый малец Жюстен! Твердо вознамерился научиться говорить по-русски: "Писать погодим, после когда-нибудь выучусь, а сейчас давай разговаривать".
– Итак, повторяй, - размеренно, как подобает учителю, произносит Андрэ: - Мой отец - рабочий.
Не так-то легко произнести фразу на чужом языке. Жюстен коверкает слова, путает ударения, произношение ужасно, будто рот набит кашей.
Наконец осилено.
– Правильно. Пять. Что еще хочешь сказать?
– Я тоже буду рабочим, - говорит по-французски Жюстен.
Андрэ переводит.
– Повторяй.
Туговато движется дело. Тем более что урок ведется не в классе. Ученик не сидит за партой. Ученик прибирает комнатенку, подметает пол, варит макаронный суп, моет посуду. Андрэ помогает товарищу, тем временем оба твердят: "Мой отец - рабочий. Я тоже буду рабочим".
– Выучено. Пять. Следуем дальше. Что хочешь сказать?