На Двине-Даугаве
Шрифт:
И семиклассник Дзиконский бежал!
То ли потому он решил скрыться, что боялся огласки (скорей всего, не для похвальных дел оказался он ночью около пивной), то ли вопль Шумова на самом деле его испугал, но сын полицмейстера поскакал так резво, что куда там его догнать! Ноги-то у него длинные…
Гриша, однако, не отчаивался, летел сам изо всех сил — долго, время от времени грозно крича:
— Стой! Стой, Дзиконский!
Наконец крикнул:
— Трус!
И остановился.
Не было свидетелей его победы. Остервенелые псы лаяли
Гриша постоял, отдышался малость и повернул домой.
15
На большой перемене к Стрелецкому подошел Витол и спросил вежливо:
— Разрешите вопрос?
И, словно по сигналу, вокруг сразу сгрудилась толпа старшеклассников.
Надзиратель, беспокойно оглядываясь, кинул Витолу:
— Ну-с?
— Говорят, что вы служили в сыскном отделении.
Глаза Виктора Апполлоновича сузились.
— А кто именно это говорит?
Витол стоял выпрямившись, руки по швам. Карие его глаза на румяном лице смотрели весело.
— Если мой вопрос неуместен, прошу прощения. Но: я слышал…
— Вот вы и скажите, от кого слышали.
— Если это предосудительно…
— Это более чем предосудительно! — Голос Виктора Аполлоновича сорвался.
— Что именно предосудительно: служить в сыскном отделении или сказать об этом громко?
— А вам вообще не полагается говорить громко, — прошипел Виктор Аполлонович бледнея. — Вам потише, потиш-ше надо быть, мой милый! Думаете, вам все сойдет, как первому ученику? С плохим баллом по повелению ученики перестают быть первыми, запомните-ка это!
Он быстро — на каблуках — повернулся к собравшимся за его спиной реалистам. Кроме зрелых семиклассников, сюда успели прибежать ученики из других классов. Прискакали и приготовишки во главе с Довгелло, Никаноркиным, Шумовым… Их привлекло необычное многолюдье.
— Эт-то что? Сборище? — закричал надзиратель. — А-а… все понятно! Вы их подговорили, своих достойных сообщников, господин Витол? Подстрекательство!
И толпа отхлынула. Чей-то молодой басок прогудел недовольно:
— Не то получилось…
— Не то? Не то получилось? — прошептал Стрелецкий.
Шея у него вытянулась, плечи поднялись; засунув руки в карманы, он хищно вглядывался в реалистов. Но перед ним были уже одни только спины — реалисты поспешно расходились во все стороны.
— Не то получилось, господин Витол! — Виктор Аполлонович повернулся, но и Витола уже не было вблизи.
Ушли старшие, а за ними и малыши. Перед надзирателем стоял лишь один Гриша Шумов — этот зазевался, конечно. Он зазевался, и откровенное любопытство, написанное на его круглом лице с широко раскрытыми глазами, могло рассердить кого угодно, а не только Виктора Аполлоновича Стрелецкого.
Несколько долгих секунд надзиратель разглядывал Шумова. Потом процедил сквозь зубы:
— А тебе что тут надо, голубчик? Ступай-ка за мной!
Он зашагал
Грише как будто нечего было опасаться. Разве что надзиратель заметил все-таки его вчера ночью на Ново-Садовой? Не может этого быть! Если б он заметил, задержал бы Гришу на месте. А может, схитрил? Нарочно прошел мимо… Все равно — не страшно теперь. Гриша на улице не плясал, шинель себе на голову не напяливал, «пинкертон» не кричал. А что попался он в поздний час — про то знает Федор Иванович. Он защитит: Гриша был его гостем!
Между тем Виктор Аполлонович привел Шумова в знакомую уже комнату с коричневой дверью. По-прежнему стоял здесь пыльный глобус на шкафу и орел с лысой головой, сгорбившись, хмуро глядел на вошедших желтыми глазами.
Надзиратель подошел к конторке, вынул истрепанную синюю тетрадку, осторожно поплевал себе на пальцы и начал листать страницы; углы их, порядком замусоленные, уже успели свернуться трубочками.
— Ну вот, голубчики, — бормотал Стрелецкий про себя, — вот она, книга вашего живота. — И, повернувшись к Грише, сказал громко: — Здесь всё записано! Всё! Про тебя тоже, Шумов Григорий.
Виктор Аполлонович взял карандаш, пометил что-то в тетрадке.
— За тобой накопилось уже восемьдесят пять копеек. Я бы мог подождать, конечно… Но, к сожалению, сейчас не могу. Деньги-то эти идут в пользу сирот. А ты и не знал этого? Наступает конец года, благотворительный комитет готовит отчет. Понял? Нет? Ну, а что тебе платить полагается, это ты понял? Что ты должен сейчас же, немедленно внести долг, это-то, я думаю, понятно!
Он откинул щегольские полы своего мундира, заложил руки за спину, прошелся по комнате.
Потом остановился перед Гришей:
— У тебя нет денег?
— Нету.
— «Нету»!
— Сейчас нету. Я отдам, только не сейчас.
Надзиратель опять походил по комнате, подошел к окну, постоял отвернувшись.
Затем проговорил как бы в раздумье:
— В конце концов я мог бы и не получать с тебя этих денег. Да, да… Я мог бы просто внести их вместо тебя. И я решил оказать тебе эту услугу… — Он снова повернулся к Грише: — Это ведь услуга, не так ли?
Гриша молчал.
— Но с условием, голубчик: услуга за услугу! Ты слышал, о чем говорил Витол? Ну, сегодня, перед тем как подойти ко мне. Слышал?
— Не слыхал.
— С кем он говорил, видел?
— Не видал.
— Не слыхал, не видал! Однако ж ты был там все время, я сразу тебя заметил. Ну хорошо, положим — ты ничего не слыхал и не видал. Но слухом земля полнится. Скажи, если бы тебе случайно удалось — ну, скажем, через своих друзей — узнать, с кем и что именно говорил сегодня Витол, ты ведь не скрыл бы этого от меня?
У Гриши сердце забилось медленно и гулко, кровь отхлынула у него от щек… Стрелецкий, видно, заметил какую то перемену в его лице и заговорил поспешно: