На Быстрянке
Шрифт:
Но вдруг, совершенно неожиданно, плотвица, довольно уже высоко над водой, сорвалась с крючка...
И тут же сзади, над головой Толи, раздался нежданный голос:
– А что ж, "бывает, кормит и уда, да вот не всех и не всегда". Ничего, брат писатель, не поделаешь: и здесь бывают творческие неудачи. Ну, здорово!
Толе очень хотелось послать философа немножко подальше от реки - и потому, что это оказался он, а не та, кого тут поджидали, и потому, что именно он стал свидетелем первой неудачи рыболова. Но досада эта столкнулась в душе Толи с другими чувствами, и вот раздался его голос, до
– Здорово, здорово...
Оглядываться ни к чему - и так ясно, кто это. Максим пришел с полотенцем и мыльницей. Черные кудрявые волосы, в которых надо лбом и на виске застряли былинки от сена, черные глаза, в которых и следа не осталось от короткого сна, и знакомая улыбка на тонких губах.
– И мой старик, - говорит он над Толиной головой, - не признает удочки. Времени, говорит, жаль. Ему подавай Неман да невод, а здесь - хотя бы бреденек. У вас это называется эпическим размахом. Ясно?
"Ясно, ясно", - мысленно передразнивает Толя, все еще дуясь.
– Заболел он совсем некстати, - продолжает Максим. - А ехать надо. Завтра двинем.
"И это ясно".
Но Максим не замечает скрытого недовольства и, отдавшись собственным мыслям, говорит не то самому себе, не то другу:
– Мельница его подкосила. Пыль мельничная - это тебе не лес. Тогда по месяцу домой не попадал. А вернется с плотов, - мать еще жива была, погонит она его в церковь. Пошел. И, думаешь, дойдет? Как зацепится за корчму, так там тебе и обедня и вечерня...
Максим почему-то замолчал, и Толя взглянул на него. Так и есть - сжал губы, будто полон рот воды. Сейчас прыснет. Ну конечно же!
– А вечером идет, - уже сквозь тихий смех говорит Максим, - и с улицы еще слыхать - распевает. Всегда одну песню: "Ой, береза, ты моя береза, все мы пьяны, ты одна твереза". По песне только и узнаешь, что выпил... Тащи!
Толя спохватился и потащил. Слишком поздно - леска с пустым крючком.
– Съела, - с раздражающим спокойствием сказал Максим.
Толя уже и мысленно ничего не ответил. Насадил новую крошку, поплевал на нее, закинул и спросил:
– Ну, а дальше как - эта единственная песня?
– Покрыто мраком неизвестности. Он, верно, и сам не знает. Ну, а мы тем временем умоемся. Ясно?
"Ну, тут наудишь", - опять недовольно подумал рыбак, когда босые ноги аспиранта осторожно, но, казалось Толе, неловко перешагнули через лежавшее на траве удилище.
Подойдя к броду, шагах в десяти правее Толи, Максим с какой-то особенно медлительной аккуратностью повесил на куст сложенное пополам длинное, вышитое, с бахромой полотенце, положил на траву розовую пластмассовую мыльницу и неторопливо стал закатывать брюки.
– Пошел бы за мельницу да искупался, - с надеждой произнес Толя.
– Попозже. Не хочется.
Пока он спускался в воду, слишком громко, как Толе казалось, шлепая ногами, пока он фыркал и покряхтывал от удовольствия, кто-то третий, издалека еще, с того берега, заметив друзей, подошел к кладочке, которой недавно воспользовался петух с хохлатками, перебрался на остров и стал подкрадываться к берегу.
Рыболов опять уже сидел мрачный и следил за поплавком.
Максим заметил третьего, но тот погрозил ему пальцем, и он застыл
Но вот на поплавок что-то вдруг упало. Послышался всплеск, злость вспыхнула в душе у рыбака, и тут же ее развеял звонкий девичий смех.
Люда стояла прямо перед ним, на островке, у той самой забытой колоды; в одной загорелой руке держала сплетенный из свежей лозы кузовок с грибами, другой поправляла косынку на черных пышных волосах.
– Что, Толя, кто из нас больше поймал? - смеялась она.
А на воде рядом с поплавком покачивался на шляпке большой боровик.
Ну, что тут скажешь? Конечно, счастье нередко приходит нежданно... Или нет, не так, - какое же это "нежданно", когда ты так ждал его, мечтал о нем... Оно жданное, да не оттуда, откуда пришло. Зато еще лучше! Тут бы его и встретить настоящими словами. Да что ж, когда слова не приходят так мгновенно, как радость, что стоит на берегу зеленого острова, отделенная глубокой и чистой водой.
Слова нашлись у Максима.
– Уже кое-что есть? - говорил он, стоя в воде. - Ну что было нас разбудить!
– Вас разбудишь! - смеялась Люда. - Наверно, и до рассвета не наговорились.
Так и начался обыкновенный, будничный разговор.
Максим, конечно, хороший товарищ, но почему это каждый раз - и вчера и вот теперь - выходит так, что он появляется не вовремя? Ну вот, скоро, конечно, пойдем завтракать, есть эти самые боровики, разговаривать о чем угодно, все вместе, а как только случится какая-нибудь возможность остаться с Людой наедине - Максим тут как тут: если не с мыльницей и полотенцем, так найдется что-нибудь другое. Барахла в доме много, и поводов сколько угодно, не скажешь же ему, хозяину: что тебе, наконец, нужно? А если не он, так старик... И как же это я, вахлак, проспал - не пошел по грибы? И договориться вчера не догадался...
– Толя! Толя! Клюет! - с заговорщицким видом притворно испугалась Люда.
Он видел это и сам, однако только теперь как по сигналу, которого дожидался, поднял левой рукой удилище... Глупости это все, будто для плотвы, чтобы ее приманить, нужна какая-то необыкновенная тишина. Не только смеха и слов здесь было довольно, чтоб отпугнуть ее, - Толино сердце забилось так, что биение его повторила и крошка, с которой играла столь необходимая сейчас плотва. Их было трое - красноперая, серебристая рыбка в воде, а по обе стороны речки он и она... Максим, казалось, вовсе не существовал. Люда поставила свой кузовок на траву и, так же как Толя, наклонилась над водой. В легком, пестром платьице, с загорелыми выше локтя, по-девичьи полными руками, с треугольником загара на юной груди.
– Тащи, Толя, тащи!
Толя подсек и потащил. Это не рыба, это чистейшая поэзия в блеске чешуи и капель воды, в невыразимо сладком биении сердца!
И вот в то самое мгновение, когда эта поэзия очутилась в руке у счастливого рыболова, раздался земной, прозаический голос Максима:
– Начало завтраку положено! Грибки и рыба. Ясно?
"Ясно, ясно, - разозлившись, подумал Толя. - Ясно одно, что ты давно уже мог бы умыться и уйти или отправиться куда-нибудь за мельницу купаться..."