На Быстрянке
Шрифт:
Первым проснулся Толя. Сначала что-то долго и настойчиво гудело ему в уши, дергая нервы, стараясь разбудить. И разбудило. Дум-дум-дум-дум... гудел этот неумолимый и безжалостный кто-то. Дум-дум-дум...
Сперва по привычке, появившейся в Лозовичах, гуденье это он принял за грохот мельницы. Но здесь было что-то другое. Старая мельница шумела спокойнее, по-стариковски. А здесь звук был молодой, бодрый, сильный. Металлический стук мотора отзывался в мозгу короткими, отрывистыми ударами: дум-дум-дум-дум!
– Ну, что там? - сказал Толя, вылезая
– Движок, - отвечал из своего суконно-брезентового гнезда Максим.
– Не спишь? Какой движок? Давай поглядим.
– Я себе это могу и без лишнего беспокойства представить, - лениво пробормотал разнежившийся в тепле аспирант. - Впрочем, чтоб ты мне тут с утра пораньше писательской морали не читал, скажу: во-первых, это довольно далеко от берега; во-вторых, все свои пожитки мы туда с собой не потащим, а в-третьих, и это главное, я там вчера, по пути домой, уже был. Электростанцию будут закладывать. Покуда привезли только локомобиль. Во, слышишь, и циркулярка запела. За сосенку взялись: шпунты для котлована опиливают. Что - тема? Правильно. Будешь назад добираться - поглядишь. Через неделю начнется самое интересное. А сейчас мы и так опаздываем. Ясно?
– Ну, коли ясно, так вставай.
– И-эх! - вскочил Максим. Он запрыгал на месте, босиком по росистой траве, в одних трусах, замахал руками. - И раз, и два, и три! Как же о-на тут, на-ша пар-ти-зан-ская Москва?! Гляди, - остановился он. - Ты только погляди, брат! Куда ж это, скажи на милость, подевались все художники?
Острова - красивая деревня. Отстроилась после войны. Ее в партизанские дни, как и многие другие села, где размещались отряды, лесные хлопцы называли Москвой. Сады и новые хаты раскинулись по обоим берегам Быстрянки, которая тут становилась шире. Хаты - не просто тяп-ляп, а обшитые тесом, с резными белыми и голубыми наличниками. Красные мальвы выглядывают из-за низких штакетин палисадников перед хатами, а по стенам зеленой сеткой выше окон вьется плющ. А сколько деревьев! И в садах, и на улице, и над рекой.
– Хорошо, правда? - спросил Максим. - Столбы и лампочки будут тут вполне кстати. Смотри, не хватает только, чтоб какая-нибудь островецкая красотка вышла на мостик. Такая румяная, тепленькая со сна. И чтоб улыбнулась. Что ты мне на это скажешь?
– Надень штаны, а то неловко будет. Ну, живо! Утки только что проснулись, и рыба завтракать собирается.
"Способ предков" на этот раз дался легче. Лодку перетащили через дорогу у моста без особых усилий. И вот она поплыла мимо огородов, деревьев и хат, в большие чистые окна которых заглядывала заря.
Течение Быстрянки почему-то снова ускорилось, словно река пошла по крутому уклону.
– Вот тут, брат, опять помчимся, - повернулся к Толе Максим. - Помнишь, где была прежде княжеская мельница? Полицаи взорвали ее. Во время блокады. Как раз здесь и будет колхозная ГЭС. Сейчас мы пойдем, как на Днепровских порогах.
И
– Плакала твоя лодка, писатель! - крикнул Максим. - Левей, левей, бери!
Толя повернул по команде. Весело! Шумит, мчится вода, а где-то там, за деревьями правого берега, словно наигрывая марш, задорно гудит движок и звенит циркулярка. Горло воронки стало еще уже, старую лодку, не очень-то привыкшую к таким передрягам, рвануло вперед и, как с порога, шлепнуло днищем на глубину. Еще десяток метров быстрины, и рукава речки, вырвавшись из-за острова на раздолье, соединились. Быстрянка стала понемногу утихать, как бы чувствуя уже всю важность момента - свое слияние с могучей рекой.
Неман открылся их взорам торжественно-тихий, величественный.
За его широкой зеркальной гладью виден был пологий берег, а дальше на фоне заревого неба синей пилой - лес на горизонте. Мир голубых, розовых, зеленых красок тихого утра, роскошный мир воды, травы и солнца.
– Эх, красота! - воскликнул Максим. Он выпрямился во весь рост.
Толя тоже встал. После тяжелого весла ему захотелось вдруг взмахнуть руками и полететь над водой, как летают стрижи, или подскочить и бултыхнуться в эту голубую и розовую глубь, как бобр.
А чайка уже шла сама, подхваченная почти незаметным могучим течением спокойной на вид реки.
– Ж-жу-рав-ли! Сядь! - сдавленным голосом скомандовал Максим.
Слева открылся широкий плес.
На светлом песке отмели стояли журавли. Много - может быть, больше сотни. Воспетые в тысячах песен и стихов, они стояли тихо, как на молитве, в торжественном раздумье и созерцании.
– Попытаю счастья, - шепнул Толя.
Хлопцы, согнувшись, поменялись местами.
Горячая рука Толи осторожно и жадно сжала холодную сталь двустволки.
Шли без весел, кажется, даже не дыша.
"Пора или рано?.. Пора или рано?" - тревожно спрашивал сам себя Толя, и сердце его билось, кажется, только чуть тише далекого, но слышного еще движка. "Пора... Взлетят, дурак... Пора..." Холодные, блестяще-серые стволы поднялись. Мушка осторожненько поползла по воде к ногам одной, все так же тихо стоящей, обреченной птицы. И - удивительное дело! - хотелось даже попросить ее: "Ну, не взлетай, пожалуйста", как будто он в самом дело испытывал к ней нежность и сочувствие...
Грянул выстрел!..
– Эх, мазила!..
Журавли, тяжело взмахивая крыльями, взлетели. На фоне воды и небесной лазури хорош он - могучий, вольный журавлиный взлет!
– Утиной дробью. И далеко было, - смущенно улыбнулся Толя.
– Ранил, дурень, смотри, - почти шепотом сказал Максим, глядя вслед улетающей стае.
Журавли развернулись в клин.
Сзади один заметно отставал, старался подняться выше, пристать к строю товарищей.
Послышалось тоскливое курлыканье, печальный крик...