На арене со львами

Уикер Том

— Вы дали промашку, Данн. Старк сейчас сделает ловкий ход — кончайте артачиться.

— Если Старк сделает ход, я вам ни к чему.

Он злобно поглядел на меня и отошел прочь. Я подозвал двоих из своей делегации и велел им разузнать, как обстоят дела у Старка. Потом просмотрел информационный бюллетень. Опрос в делегации от среднезападного штата наконец завершился, приступили к голосованию. Эйкен сделал рывок вперед, главным образом благодаря перешедшим к нему сторонникам вице-президента, но и Андерсон не отставал, его поддерживали приверженцы нескольких избранников народа и кое-кто от Старка. С Андерсоном было сладить нелегко, это явствовало из информационного бюллетеня. Второе голосование, видно, сильно напугало сторонников Эйкена, но и Андерсон отчаянно жал; и тогда

пришли в действие все силы, какие стояли за Эйкена.

Вот послушайте, я прочитаю вам из ежегодника результаты второго голосования: за Андерсона было подано триста семьдесят восемь голосов. Иными словами, на тридцать три голоса больше, чем в первом туре, и теперь он вырвался вперед, но пока еще не очень. Эйкен собрал еще семьдесят девять голосов и вышел на второе место, и положение обострилось до предела. Бингем шел ровно, он получил на шесть голосов больше, чем в первом туре, за него проголосовало двести семьдесят девять белых делегатов. Потерял один только Старк, он собрал всего сто двадцать три, о вице-президенте, сами понимаете, и говорить нечего: все делегаты, которые прежде голосовали за старика, кроме троих, переметнулись к Эйкену, и я подивился верности, или чести, или глупости этих трех рыцарей, или уж не знаю, как мне их и назвать. Ну а наш избранник народа собрал девяносто восемь голосов. Больше никто не дотянул и до шестидесяти, по крайней мере так тут написано.

Но если при следующем голосовании число сторонников Старка увеличится, Андерсону, чтоб устоять, потребуется поддержка нашей фракции.

Насколько я мог судить по информационному бюллетеню, если Старк уступит свои голоса Эйкену, а я переметнусь к Андерсону, съезд зайдет в тупик, и конфедератам, пожалуй, удастся протолкнуть того, кто им угоден, скорее всего это будет Эйкен. Ну а если я примкну к Эйкену заодно со Старком, игра пойдет всерьез, только мне от этого проку не будет. При такой массовой перебежке на другую сторону мало что выгадаешь.

С другой стороны, если я первым перейду к Андерсону, что сделает Старк? Я в тот день, перед съездом, успел его повидать, и он был вне себя от волнения, его прямо-таки трясло, к тому же он явно собирался нажать на кого следует и стать вице-президентом, и я подумал, что Эйкен если и пойдет на такую сделку, то лишь с отчаянья, когда ему деваться станет некуда. Но покуда я в этом сумасшедшем доме пытался хоть что-нибудь сообразить, председатель стукнул молотком, кто-то внес предложение устроить перерыв до десяти утра, и все делегаты вдруг дружно закричали в знак согласия. Даже сторонники Эйкена не имели против этого возражений.

Я повернулся к одному из своих, он клевал носом в кресле рядом со мной.

— Если они не хотят снова голосовать сию же минуту,— говорю,— Старку это на руку, но и Андерсон устоял.

Когда это произошло, объявили перерыв, у меня колени подкосились,— сказал Мэтт Грант.— Я не просто в передышке нуждался, я до того был утомлен, что, казалось, упаду замертво, если там снова начнут голосовать. А Хант встает, выключает телевизор и говорит Кэти: «Сейчас самое главное и начнется». А она говорит: «Позвони Данну». Но Хант вместо этого вызвал своих уполномоченных и главу делегации, как-то все мы уместились в этой комнатенке, а сам он полулежал на диване и давал указания. Ни один из них не отступился и не предал его, не такие это были люди, но все согласились с тем, что сказал Лейтон. Прошел слух, будто Старка заставили отступиться в пользу Эйкена, и он это сделает, может быть даже при следующем голосовании. Так что нам необходимо либо привлечь на свою сторону Данна, либо это дело бросить.

Когда уполномоченные и глава делегации ушли поспать часок, Кэти говорит:

— Ну позвони же наконец Данну.

Но Хант вместо этого велит мне:

— Позовите Моргана.

— В ту минуту,— услышал Морган свой собственный голос,— я охотно велел бы его пристрелить. Скажу без преувеличения, я готов был свалиться замертво. Я уже успел настрочить последнюю статью и выбрался из-за стола для прессы, кое-как

протолкался к выходу, но все автомобили, предоставленные нам, уже разъехались; издатель, и главный редактор, и фельетонисты, и их жены успели захватить эти машины, а людям, на которых свалилась вся работа, пришлось изворачиваться своими средствами. При мне были пишущая машинка и старенький портфель, и я до того измучился, что не мог пройти пешком даже одного квартала. Поэтому я остановил грузовик с ящиками пива, и он отвез меня в центр, а уж там мне удалось взять такси. Помнится, водитель грузовика был за Бингема, потому что, как он сказал, Бингем прижмет черномазых. Но я слишком устал, и мне было все безразлично. В такси я заснул, а когда поднимался к себе в номер на служебном лифте, то спал стоя. Я снял брюки и сел на кровать, размышляя, есть ли смысл снять и рубашку, но тут зазвонил телефон.

— Сроду не слыхал, чтоб кто-нибудь так лихо ругался,— сказал Мэтт со смешком.— Помню, я стал говорить ему, что мы устали ничуть не меньше его, но тут из трубки снова посыпалась отборная брань, старина Морган на нее не поскупился.

— Сейчас я вам объясню, что я думал на самом деле, когда снова напяливал штаны,— сказал Морган,— Я думал: почему зовут именно меня? Что там происходит? Вы же понимаете, когда звонят от ведущего кандидата в решающий миг всеамериканского съезда — пусть даже кандидат этот — твой лучший друг,— тут проползешь семь этажей хоть на четвереньках. Да я почти так и вынужден был сделать, потому что вызвать этот чертов служебный лифт не удалось, а пассажирский был битком набит пьянчугами, делегатами, их женами и шлюхами,— дохлый номер. Когда я наконец вскарабкался с пятого этажа на двенадцатый, меня так качало, что я и впрямь хватался рукой за ступени следующего марша.

На этаже Андерсона было поспокойней, чем на моем,— там, где разместились кандидаты в президенты, дежурила полиция. Мэтт предупредил о моем приходе, я предъявил журналистское удостоверение и без особого труда добрался до тысяча двести первого номера. Мэтт отворил мне дверь; в гостиной воздух был сизый от табачного дыма, повсюду в беспорядке стояли стаканы и переполненные окурками пепельницы. Помню тусклое освещение, листовки, налепленные на зеркала, и афиши на стенах, они выглядели печально и смешно, как женщины с похмелья.

— Хант в спальне,— сказал Мэтт.— А мне надо поспать часок, не то совсем с ног свалюсь.

Я не без зависти глядел, как он уходит спать. На комоде стояла большая ваза с увядающими хризантемами. В комнате было жарко, словно у кондиционера не хватало мощности подавать воздух так высоко; два окна были открыты настежь, и было слышно фырканье моторов и громыхание грузовиков на пробуждающихся улицах. Кэти, полуодетая, ходила взад-вперед по комнате; Хант в шортах сидел на кровати, привалясь спиной к изголовью, под огромным лозунгом: «Хант победит!», приклеенным к стене. Этот лозунг пристроил у них над кроватью Дэнни. Вся кровать была завалена сводками и газетами, тут же стоял поднос с остатками недоеденной кем-то котлеты и жареного картофеля, а из раскрытого портфеля вывалились брошюры и значки в виде саквояжа. Вид у Кэти был измученный, она словно постарела и выглядела еще хуже, чем можно было ожидать. Бледная, как смерть, хоть бы губы подкрасила, волосы растрепаны, и даже плечи слегка поникли; бретелька все время сползала с ее плеча, и она нетерпеливым движением водворяла ее на место. Я швырнул пиджак на гостиничный стул — подделка под старину,— а сам рухнул на другой такой же стул и распустил галстук. Все мы являли собой сборище живых мертвецов.

— Любопытно бы знать,— спросил я,— чему я обязан этой приятной неожиданностью, будь она трижды проклята?

Кэти взглянула на меня с нескрываемым отвращением.

— Во всяком случае, не вашему блестящему остроумию.

Хант рассмеялся, как он часто делал в последнее время, наполнив комнату сухим, словно бы пыльным звуком.

— Мы дошли до предела, Рич. Не вам мне это объяснять.

— Простите, но ведь и я устал. Стараюсь держаться бодро, но боюсь, минута для этого не подходящая, верно?