На арене со львами

Уикер Том

— То же самое случилось потом и в нашем штате,— сказал Френч, протягивая Мэтту Гранту пустой бокал.

— Да и в своем он начинал так же,— сказал Морган.

— Конечно, многие из тех, кто тогда тщетно мечтал распотрошить партию, заняли там сейчас высокие посты,— продолжал Данн; Мэтт хотел наполнить и его бокал, но он покачал головой.— Я мог бы указать вам немало партийных деятелей, причем среди них есть такие, кому вы не доверили бы даже налоговые квитанции десятилетней давности; так вот, они начали свою карьеру, отправившись с Хантом Андерсоном в крестовый поход против сильных мира сего.

— Я тоже мог бы указать вам таких деятелей, только кто из них теперь в этом признается?— сказал Мэтт и взял

бокал Моргана.— Словом, после того как Хант явился в этот штат собственной персоной и опубликовал список никому не ведомых кандидатов, ему уже не надо было попусту тратить время и доказывать, что он — избранник народа, а не ставленник верхов. Об этом говорили на улице, об этом кричали заголовки всех газет, а в последнюю неделю перед выборами Хант привез с собой еще и Кэти. Она стала выступать в женских клубах, на собраниях церковных прихожанок, в универмагах. Меньше всего мне пришло бы в голову умалять таланты Ханта и Кэти, но все-таки должен признаться, что главная заслуга тут принадлежит фильмам Дэнни, которые он показывал по телевидению чуть не круглые сутки. За четыре дня до выборов на штат обрушилась снежная буря, но что была эта буря по сравнению с ураганом Хантовой кампании и фильмами Дэнни! К снегу-то там были готовы, черт побери!..

Морган взял из рук Мэтта полный бокал, чувствуя, как где-то в глубине души начинает щемить от сожаления — стало жаль молодости и тех безвозвратно минувших дней, когда он надеялся и даже верил. Морган и сам помнит, что их кортеж скорее напоминал бродячий цирк, чем агитгруппу кандидата в президенты, потому что дороги в очередной пункт своего маршрута они, как правило, не знали и вечно сбивались с графика, а если вдруг удавалось наверстать время, Хант опять все ломал — ему обязательно надо было пожать руку еще нескольким избирателям, заверить еще одного старого идиота-фермера, что, мол, да, черт побери, коммунистов давно пора приструнить. Как часто им не хватало шоферов и приходилось упрашивать какого-нибудь прыщавого юнца, чтоб он довез их по обледенелой, занесенной снегом дороге еще в один сонный городок или в крошечный поселок, прилепившийся возле старой лесопилки. Сама лесопилка уже не работала, стояла заброшенная, не нужная никому, и старики доживали возле нее свой век такие же заброшенные, не нужные никому.

Или они ехали в какой-нибудь город покрупнее на завтрак в городской клуб, и Хант непременно туда опаздывал; или вечером устраивалась встреча с избирателями в школьном гимнастическом зале, где все задыхались от духоты, или на городском стадионе, и самые бурные аплодисменты срывала Кэти — иногда она оказывалась единственным оратором, потому что Ханта задержал где-нибудь за двадцать миль от города неожиданно разгоревшийся спор на улице или он вдруг решил побывать на ужине, организованном для сбора средств.

Он никогда не ленился заглянуть на самую захолустную радиостанцию, и взволнованный его появлением диктор прерывал круглосуточную музыкальную передачу, чтоб Хант мог приветствовать «граждан этого прекрасного штата», или заходил в редакцию провинциальной газетенки и, взгромоздив свои ножищи на заваленный статьями стол редактора, болтал с ним о старых добрых временах. И всякий раз он спрашивал своих слушателей, доводилось ли кому-нибудь из них видеть вице-президента. Это безотказно вызывало громкий смех, и Хант с комическим изумлением восклицал: «Как, вы хотите сказать, что вице-президент не был в Южном Уотерфорде?!» — или в Гроув-Корнерсе, или как еще называлась та дыра, куда его занесло.

В каком-то прокопченном промышленном городке краснорожий священник в потертом саржевом одеянии объявил Ханту, что сегодня его предполагаемые слушатели будут играть в бинго, и пускай Хант на них не рассчитывает. Кандидат в президенты вытащил из кармана бумажник

и скупил все карты, а священнику велел скликать свою паству, он сейчас будет говорить. В светлом, стерильно-чистом цехе нового завода электронного оборудования, который стоял у сверхсовременной скоростной автострады, только что проложенной через весь штат, он останавливался возле пультов со множеством кнопок, шкал и мигающих лампочек и позволял фотокорреспондентам себя снимать — он даже специально надевал комбинезон, но ни одна камера не запечатлела слез, которые стояли в его глазах, когда он шел по темному, как склеп, дому для престарелых, мимо ветхих призраков и теней — слабых, дотлевающих огоньков жизни.

— …потому что в те дни,— говорил Мэтт,— газетчики даже в шутку не могли предположить, что какой-то в общем-то безвестный сенатор способен преградить дорогу столь важной и уважаемой особе, как вице-президент, которого к тому же поддерживает вся партия. И все-таки кто-то из приближенных этого старого хитрого лиса, президента — а может, и он сам,— учуял неладное. То ли он струсил, то ли решил заранее подстелить себе соломку, только на пресс-конференции, которая состоялась в самый канун первичных выборов, он произнес одну из своих фраз, ставших потом крылатыми. «Первичные выборы,— сказал он,— это пустозвонство».

А назавтра утром кто-то показал Ханту газету. «Ну что ж,— говорит Хант,— значит мы на коне»,— но даже тогда эти умники-репортеры в него не поверили. Они никогда не верят, пока их не ткнешь носом.

Знаете, когда они наконец-то насторожились? В день выборов, увидев на улицах толпы народа. Снег лежал такой, что люди проваливались чуть не по пояс, по какие по всему штату выстроились очереди у избирательных пунктов! Помню, подошли ко мне двое журналистов и спрашивают, что, по моему мнению, все это означает, а я им ответил: это, мол, означает, что они сели в лужу и долго еще будут в ней сидеть. Но до них и тогда ничего не дошло. Дэнни О’Коннор как раз оказался рядом, и Кэти тоже — Хант все еще пожимал руки избирателям, он колесил по штату до позднего вечера, пока не закрылись все избирательные участки до последнего,— а когда газетчики, так и не избавившись от своего недоумения, повернулись и ушли, Дэнни, помню, махнул эдак брезгливо рукой, будто мусор вытряхивал.

«Вот болваны,— говорит,— потеряли из-за моих фильмов работу, и до сих пор им невдомек».

Кэти обняла его и прижала к себе.

— Ах ты, рыжая образина,— говорит,— неужели и вправду мы выиграем? Неужели наша взяла?

Ну мог ли Дэнни пропустить такой случай? На то он и был Дэнни, но по счастью рядом стоял я, и он другой рукой облапил за плечи меня да стал тискать нас обоих как медведь. «Ребятишки,— говорит,— а в Белом доме девочек много?»

Память Моргана все продолжала прокручивать воспоминания: вот они едут в тишине среди снегов, при лунном свете белеют стволы берез, мелькают фермы, сараи, промерзший до дна пруд, и снова лес, заметенный снегом. Выборы наконец кончились, избирательные пункты закрылись, Хант, пожав на прощанье руки целой толпе избирателей, которые вышли на темную вечернюю улицу его провожать, возвращался к себе в гостиницу, и проехать им предстояло много миль.

Вез их молодой адвокат, который помогал им проводить агитационную кампанию; рядом с адвокатом сидел репортер местной газеты — единственный, кто, кроме Моргана, писал отчеты о последней поездке Ханта,— сдержанный, немногословный человек, знавший о своем штате столько, сколько Ханту с Морганом и не спилось узнать.

— Ну как, я победил? — допрашивал его Хант.

— Угу.

— А если перевес незначительный, могут они передернуть?

— Перевес значительный.

— Так почему же вы, Эйб, черт вас возьми, не напишете об этом? — спросил молодой адвокат с запальчивостью.