Мытарства
Шрифт:
— Кто ты такой?
Я сказалъ.
— Врешь, можетъ, а? — сказалъ онъ. — Точно-ли ты здшній мщанинъ? Есть у тебя въ город, кто-бы могъ удостоврить твою личность?
— Я приписной, — сказалъ я, — живу не въ город, а въ деревн. Но все-таки у меня найдется здсь человкъ, который можетъ удостоврить мою личность.
— Кто такой?
Я опять сказалъ.
— А… ну, ладно! Что-жъ ты въ Питер-то — пропился, что-ли?
Я промолчалъ. Онъ перевелъ глаза на старика и спросилъ:
— Ну, а ты кто? тоже здшній?
— Здшній.
— Врешь?.. Подлецы
Вслдъ за сторожемъ мы вышли въ переднюю… Здсь сидлъ на скамейк и дремалъ старый, сдой, должно быть, еще бывшій Николаевскій солдатъ, дежурный городовой. Около того мста, гд онъ сидлъ, была дверь съ знакомымъ отверстіемъ по средин. Инвалидъ нехотя поднялся съ насиженнаго мста, нехотя отперъ эту дверь и сдлалъ движеніе рукой, означавшее: «пожалуйте, господа!»
Мы вошли и, ничего не видя со свту, остановились у порога.
Въ полутьм кто-то засмялся и сказалъ:
— Ну вотъ, и сваты пріхали!
— Здорово живете, — сказалъ старикъ.
— Здравствуй! — отвтилъ кто-то, — милости просимъ!… васъ только и не хватало.
Я оглядлся и увидалъ, что на полу, подложивъ подъ голову верхнюю одежду, лежатъ босые, въ однхъ рубахахъ, два мужика: одинъ старый, сдобородый, худой и длинный, другой молодой, коренастый, съ круглымъ, точно надутымъ лицомъ, съ обнаженными по локоть руками…
Они оба глядли на насъ. Старый серьезно и строго, а молодой съ улыбкой, весело игравшей на толстыхъ губахъ.
— Что за народъ? — спросилъ мой старикъ, усаживаясь на полъ къ печк, - православные аль нтъ?
— А вы откеда прибыли? — спросилъ молодой.
— Мы изъ Питера.
— Этапомъ?
— Само собой…
— Золотая рота… жулье, значитъ!
— Какъ хошь понимай, землякъ… А вы кто? графья, что-ли?..
— Мыто?.. мы — староста!..
— Та-акъ! Что-жъ вы тутъ сидите? За какое дло?
— Да опять же за оброкъ!
— За какой оброкъ?
— Да брось, Гурій, — сказалъ старый мужикъ, — что связался съ дерьмомъ… Какое имъ дло.
— За васъ вотъ, чертей, и сидимъ, — продолжалъ молодой. — Ты кто, крестьянинъ, что-ли?.. Оброкъ-то, небось, и забылъ, когда платилъ. А съ нашего брата требуютъ: давай!… А не собралъ во время — на съзжую вшей парить, понялъ?..
— Понялъ… Признаться, я не крестьянинъ, а только все одно, гд взять-то?.. Взять негд — не возьмешь… дубиной не выбьешь… Зря васъ здсь морятъ…
— Начальство знаетъ, зря ли, нтъ ли, — сказалъ старый, — ты вотъ сиди!..
— Ну, а харчи-то какъ, казенныя?
— Захотлъ, казенныя!… свои, на своихъ, другъ, лепешкахъ…
— Плохо!
— Да, не важно… Ну, а вы какъ?.. разскажи, братъ…
Старикъ сталъ разсказывать, а я снялъ съ себя пальтишко, разулся и, положивъ все это на полу, легъ навзничь.
Въ передней инвалидъ зажегъ лампу. Свтъ отъ нея проникъ въ нашу конуру сквозь дверную щель и легъ по
— Семенъ! — окликнулъ вдругъ меня старикъ. — Ты чего-же это, спишь, что-ли?
— Нтъ.
— Гд ты тутъ? Не видать въ потьмахъ-то!
— Здсь я. А что?..
Старикъ подползъ по полу ко мн и легъ рядомъ.
— Знаешь что? — шепотомъ спросилъ онъ.
— А что?
— Сколько у насъ капиталу?
— Ну, сколько?
— Пятнадцатъ монетъ, вотъ сколько! Мы, — онъ зашепталъ еще тише, — завтра съ тобой выпьемъ… Какую я, братецъ мой, штуку обмозговалъ… Очень ловко!..
— Какую?..
— Помалкивай!… Узнаешь. — Онъ помолчалъ и потомъ, шепотомъ и тихо хихикая, заговорилъ:- Мы вотъ что… купимъ завтра пару лаптей, — больше пятиалтыннаго не дадимъ. Портянки у насъ есть, веревочекъ выпросимъ… Понялъ?
— Нтъ, не понялъ, — отвтилъ я, дйствительно не догадываясь, къ чему онъ клонитъ рчь.
— Не понялъ… Эхъ ты, Антонъ!… А сапоги-то?
— Ну, что сапоги?
— А сапоги по боку! — воскликнулъ онъ уже вслухъ и радостно засмялся. — Чудакъ! — продолжалъ онъ. — Твои да мои, дв пары. Какъ ни плохи, а все, на худой конецъ клади, полторы бумажки дадутъ… Ловко, а?!. Шарикъ у меня еще работаетъ, а?..
— Ловко! — согласился я, улыбнувшись.
— То-то, чудачекъ! — радовался старикъ, точно открылъ Америку. Шарикъ-то у меня работаетъ! Главное дло, я и такъ думалъ и эдакъ, все выходитъ: не нужны сапоги! На кой ихъ лядъ?! Здсь провинція, и въ лаптяхъ сойдетъ. Куда ходить-то!… Ужъ и выпьемъ мы утромъ… эхъ!… Колбаски возьмемъ, велимъ поджарить рубца, чайку съ баранками. Баранки здсь, братъ, пекутъ, во всей Россіи не найдешь… патока!… Что всамдль, наголодались мы. Хоть часъ, да нашъ! А счастье, братъ Семенъ не въ однихъ сапогахъ ходитъ… Наплевать на нихъ, да и вся недолга!..
Все это онъ говорилъ, волнуясь и радуясь, какъ ребенокъ, получившій новую игрушку. Я слушалъ его, и мн стало весело.
— Въ какомъ угодно положеніи можетъ, значитъ, найти себ человкъ радость, — думалось мн. — Чего-жъ я-то? Да не все ли равно… такъ-то, пожалуй, и лучше. Вдь не въ сапогахъ же, на самомъ-то дл, счастье-то ходитъ… «Хоть часъ, да нашъ»… и врно, хоть часъ!..
XXIX
Утромъ, на другой день, часу въ десятомъ, насъ повели наверхъ къ старост. Староста и писарь знали меня лично и сейчасъ же отпустили. Отпустили и старика. Мою казенную шапку отъ меня отобрали. Спасибо, писарь выручилъ: далъ мн какой-то рваный завалявшійся картузишко. Я надлъ его, сказалъ спасибо и, не помня себя отъ радости, сбжалъ по лстниц на улицу. Мн не врилось, что я на свобод, что могу идти и длать, что хочу, что позади меня нтъ какого-нибудь солдата или сторожа…