Мытарства

Подъячев Семен Павлович

Онъ перевернулся внизъ лицомъ и, какъ мн показалось, началъ кусать подушку зубами.

— А что если она, — воскликнулъ онъ, привскочивъ на койк и схвативъ меня за руку, — померла!.. Померла отъ родовъ?.. а? — И онъ съ выраженіемъ ужаса глядлъ на меня, ожидая отвта. — Тогда, — продолжалъ онъ, и глаза его дико сверкнули, — я разобью себ голову объ стну или сожгу себя на огн, какъ полно дровъ!… О, Господи! — продолжалъ онъ, немного успокоившись и выпустивъ мою руку изъ своей. — Я не знаю, что говорю и длаю… Во мн все горитъ и кипитъ… То мн жалко всхъ… То я готовъ зарзать свою мать, своего собственнаго ребенка!… И всегда такъ, съ самаго, понимаете, моего дтства, все у меня шло въ разрзъ. Я всегда былъ не такой, какъ другіе… Въ глубин души я чувствовалъ себя способне и умне всхъ своихъ товарищей… Учился я отлично. Покойный отецъ

не жаллъ денегъ на это. Деньги были… Онъ занималъ мсто управляющаго въ богатомъ имніи. Хотя онъ былъ простой человкъ, малограмотный, но страшно гордый и ученье ставилъ выше всего. Да не судилъ ему Богъ вывести меня — померъ. Такъ я и не окончилъ нигд… Средствъ не стало. А господишки, которымъ мой отецъ служилъ всю жизнь, перенося ихъ дикій произволъ, не захотли платить за меня… Такъ я и слъ на мель!… Ну, выросъ я, окрпъ… Сняла старуха-мать земли въ аренду… женила меня… живи!… Пить я сталъ сначала тайкомъ, еще до женитьбы, а потомъ вьявь… пристрастился къ водк… Да, тяжело это, а все-таки люблю. Голова кружится и горитъ, какъ въ огн, сердце бьется, готово выскочить, рой мыслей, одна другой смле, кружатся въ голов!… О, въ это время все мн ясно… Все я могу передлать, перемнить… Стоитъ только мн захотть, и я открою людямъ глаза, и все измнится къ лучшему… Измнятся мысли, отношенія, обычаи, земля превратится въ рай земной, а люди въ братьевъ… Я говорю тогда и врю въ могущество своего слова, врю, что мною найденъ ключъ къ счастью, ко всеобщему благу… Я забираюсь въ такія минуты въ какую-нибудь трущобу, къ пьянымъ людямъ, гд сидятъ обтрепанныя, растерзанныя двки, пьютъ водку и ругаются, какъ извозчики. Я кричу, что насталъ день великаго торжества и счастья, что придетъ то время, когда, по словамъ поэта,

«… не будетъ на свт ни слезъ, ни вражды, Ни безкрестныхъ могилъ, ни рабовъ, Ни нужды, безпросвтной, мертвящей нужды, Ни цпей, ни позорныхъ столбовъ!..»

Мн кажется тогда, что я великій человкъ… ораторъ, витія!… Что передо мной масса слушателей. Что кругомъ меня все такъ красиво, свтло, радостно, просторно… Я упиваюсь своими словами… слушаю ихъ, и мн кажется, что во мн все ликуетъ, поетъ. пляшетъ!… Но когда изъ моей головы выдохнется водка, — продолжалъ онъ, понизивъ голосъ, — тогда я падаю съ неба на землю, прямо въ грязь! Тогда я не могу совладать съ собой… Все мн гадко… Тоска, тоска гложетъ сердце! Я убгаю отъ постылыхъ людей, забиваюсь въ какую-нибудь дыру и горько, самъ не понимая, не зная о чемъ, плачу…

Онъ плакалъ и теперь… Слезы катились крупными каплями изъ его черныхъ, какъ черная смородина, глазъ по разгорвшимся щекамъ. Я, затаивъ дыханіе, слушалъ и смотрлъ на него. Мн было грустно. Я чувствовалъ, что дрожу, но не отъ холода, — въ спальн было страшно жарко, — а отъ чего-то другого.

— А годы, между тмъ, идутъ, — продолжалъ онъ, — все лучшіе годы… Тратится жаръ души въ пустын… Собственно говоря, лично я ничего не желаю… Богатые и бдные, сытые и голодные, умные и глупые всегда страдаютъ и будутъ страдать… Не въ этомъ дло… А вотъ — гд справедливость? Гд правда?..

Онъ замолчалъ, слъ на койку, обхвативъ колни руками, широко раскрылъ глаза и проницательно взглянулъ на меня.

— На чемъ я остановился-то? Да. Ну… такъ вотъ, всю ночь мы съ женой не спали… Она плакала, а я уврялъ ее, что все будетъ хорошо. Утромъ поднялся чмъ свтъ, переодлся, забралъ блье, шубу надлъ… ухожу!..

Жена пошла проводить… Зашли мы съ ней въ лсъ… Съ версту отъ дома… Погода была гадкая, снжная… Устала она, запыхалась… Въ такомъ-то положеніи, понимаете… «Не ходи дальше, говорю ей, — устала… Простимся здсь, и иди обратно»… Заплакала она… Бросилась ко мн на шею… «Не забудь тамъ меня, — шепчетъ, — не забудь, голубчикъ мой… Не уходи… Вернись… Помру я безъ тебя тутъ… Немного ужъ мн осталось»… Высвободился я изъ ея объятій и пошелъ прочь… Прошелъ шаговъ сто, до повертка… Оглянулся, вижу: стоитъ она, руки заломила, плачетъ… Остановился и я… Слышу, шепчетъ мн въ одно ухо совсть: «останься, что ты длаешь? А въ другое: иди, иди, иди!… Пусть ее плачетъ… Это ничего… Значитъ, любитъ… Будь мужчиной… Покажи свою твердость… Иди… Она тебя за это еще больше любить будетъ»…

Нахлобучилъ я шапку, поднялъ воротникъ у шубы, махнулъ рукой и скрылся

изъ ея глазъ за поверткомъ… Ну, и пошло… Дошелъ до села, прямо въ кабакъ… Напился… Нанялъ подводу въ городъ… Пріхалъ, опять прямо въ трактиръ, — «Низокъ» называется, гд обыкновенно «золотая рота» обитаетъ… Заказалъ четверть водки, собралъ этихъ молодцовъ, напился съ ними, разсказалъ имъ, какъ съ женой разставался, плакалъ, проповдывалъ имъ что-то, псни они мн пли, Христомъ меня называли… Шубу, помню, я здсь же продалъ и, какъ потомъ очутился въ Москв, ужъ и не знаю… Знаю только то, что очнулся на Хитровк и что у меня нтъ ничего… Ни денегъ, ни блья этого, вышитаго-то, ни платочковъ носовыхъ, ни полотенчиковъ — ничего! Чистъ и голъ, какъ турецкій святой!… Что длать? Куда идти?.. Началось мученье… Не въ холод и голод дло… Это наплевать, а вотъ душевная-то мука, которая терзаетъ душу, жалитъ, какъ огнемъ, сердце, растравляетъ, какъ мучительную рану, совсть и, вмст съ тмъ, длаетъ свое великое дло, обновляетъ и очищаетъ человка! Не знаю, какъ вамъ объяснить, но только для меня въ этомъ есть своего рода невыразимая прелесть… Можетъ быть, этого-то очищенія мн и хотлось…

Онъ замолчалъ, думая что-то, и потомъ продолжалъ:

— Остался я на Хитровк жить… Ночевалъ у Ляпина… Питался кое-какъ… Все собирался домой идти, да не усплъ… Забрали меня, и вотъ сюда попалъ… Теперь скоро, впрочемъ, выйду… Ну, тогда прямо домой… Хоть замерзать на дорог, наплевать, а только домой, домой!… Жена такъ и стоитъ передо мной въ той поз, какъ я ее въ лсу бросилъ… Жива ли она?.. Господи! Ну какъ нтъ!… Что тогда? Кто виноватъ? Я… Что мн за это?.. Какую казнь? Боже мой, Боже мой!..

Онъ отвернулся отъ меня, закрылся одяломъ и замолчалъ.

— Завтра вы не ходите утромъ въ столовую чай пить… все равно толку не добьетесь, — сказалъ онъ изъ подъ одяла, — здсь напьетесь со мной… У меня чайникъ есть и все… Спите! Прощайте!..

XVI

Я не спалъ всю ночь… Масса впечатлній, вынесенныхъ въ продолженіе этого безалабернаго дня, до того расшатали нервы, что было не до сна. Забылся и заснулъ я только подъ утро. Но и этотъ сонъ былъ прерванъ оглушительнымъ звукомъ трещотки. Я вскочилъ, не понимая, гд нахожусь и что такое за трескъ раздается около меня. Опомнившись и придя въ себя, я увидалъ сторожа, который ходилъ по всмъ тремъ отдленіямъ спальни и оглушительно трещалъ на своемъ инструмент… Кажется, мертвый и тотъ бы возсталъ отъ этихъ звуковъ… Кром того, онъ оралъ во всю глотку отвратительныя ругательства, заставляя скоре вставать и убираться изъ спальни въ столовую…

Мой сосдъ не вставалъ… Онъ лежалъ, закрывшись одяломъ съ головой, и не подавалъ, такъ сказать, признаковъ жизни. Посидвъ на койк и видя, что вс одваются и уходятъ, пошелъ и я…

На двор было втрено, морозно и совсмъ темно… Скорчившіяся фигуры людей, подобно привидніямъ, по одиночк и цлыми партіями, бжали внизъ подъ горку, мимо трубы, въ столовую…

Столовая, биткомъ набитая народомъ, изображала изъ себя настоящій адъ… Въ тускломъ полусвт лампъ, окруженныхъ какимъ-то смрадомъ, оборванцы съ фантастически-страшными лицами лзли къ столамъ, добиваясь какой-то болтушки вмсто чая… Ругань, крикъ, шумъ были страшные!… Дло доходило чуть не до драки…

Служащіе изъ такихъ-же, какъ здсь выражались, «призрваемыхъ», т. е. такіе же золоторотцы, какъ и мы вс, одтые въ синія рубашки и подобранные, видно нарочно, молодецъ къ молодцу, но съ какими-то прямо-таки разбойничьими лицами, разносили чайники, ругаясь отборными ругательствами и безцеремонно тыча «въ морды» тмъ, которые подвертывались имъ подъ руку.

Какой-то молодой, тщедушный, страшно блдный, испитой, лтъ 17-ти парнишка подошелъ къ двери «кубовой», гд заваривали изъ огромнаго клокотавшаго куба чай, и, жалобно держа въ тонкихъ, какъ спички, рукахъ кружку, попросилъ кипяточку.

— Дайте кипяточку кружечку, — сказалъ онъ, — сахару-то у меня есть кусочекъ… Я-бъ выпилъ замстъ чаю… Погрлся бы…

— Кипяточку теб? — переспросилъ малый, одтый въ синюю рубашку, — сейчасъ… Съ нашимъ удовольствіемъ… На, получай!..

Онъ схватилъ стоявшую въ углу на куч сора и всякихъ нечистотъ метлу и ударилъ ею мальчишку по лицу… Парнишка отскочилъ… На его лиц показалась кровь. Онъ горько заплакалъ, вытирая глаза рукавомъ казеннаго пиджака…

— Черти! — между тмъ оралъ прислужникъ, — лзетъ всякая дрянь!. Кипяточку… Вотъ теб кипяточекъ… Мало? — еще дамъ…