Шрифт:
Шебалин Роман
Мышиная Радуга
/кое-что о физиологии Москвы/
Людей нет. Нет их. То есть, - не так, не эдак, не в том что бы - это где-то там, а здесь есть они; в принципе нет,
вообще, конкретно - их нет в Москве. Нас - нет.
Ах, как же!
– Вы возопите и, не разбирая дороги, как, казалось бы, есть, чуть, ай! не поскользнувшись, но все же успев ухватиться за ручку двери, ее распахиваете, вбегаете, уже путаясь пальцами в связке ключей и вот наконец-то, влетев в квартиру, скинув только шапку и пальто, нет, лучше - прямо так- к зеркалу, - Вы помните? стояли такие старые, еще даже не шкафы, а шкапы со скрипучими дверками, теплыми, почти бархатными - там были зеркала, во весь рост, чтобы вся комнатка и еще даже - окно, а там: небо, деревья, дома, переулки - и Вы сами, запыхавшийся,
А вот ведь и нет же! То есть, да - лицо там, глаза, пальто, гримаса серьезная, глупая, но это не Вы. Может быть и Вы, да вот Вас все равно нет. Поверните голову слегка влево, вправо теперь - видите? В старинном зеркале отражается помимо всякой разности: комнатка, диван там, часы, стол... Но это не важно, Вы умрете - они и не вспомнят о Вас. Еще чуть голову поверните. Видите?
– отразилось окно. А там, в окне - да-да, именно, в нем, а не за ним, в нем - мир, робкий, родной и мертвый, потому что мы в нем - ничего. Но он не пуст. Он пуст нами. Как свята пустота, ее бесконечная серость, ее легкое мышиное копошение и - радуга. Вы не заметили?
– в Москве всегда: радуга. Обласканных, усыпленных нас, москвичей, - не было, нет, не будет...
А с Питером легче. Питержбзбр... ну, которые ленинградцы, так вот - в ними проще. Они разом удостоверились однажды, что Питер - в их воображении. Сперва, конечно, он был в воображении одного веселого горемыки с родовыми комплексами, позже - воображение, поселившись в умах иноземельных умников, стало приобретать формы некого газа, отравленные этим газом, мужички православные составили, как был сказали иные теоретики,
– базис, и проблема вымещения воды из емкости путем погружения в оную тел православных была решена. Так что - если воображаемый город и стоит на костях, слава Митре, хоть - на настоящих!
Кто, кто сказал, что немцы - зануды? Только, если так, на вид, ходят себе: подтянутые, дельные, строгие, а все ж таки - лица эдакие, будто потеряли что... Но, Бог мой, навоображали же они нам цельный город, почти столичный, да еще и с императорами! Я вот что думаю: все это из газа. Возьмем, к примеру, дом какой из Питера и перевезем его, скажем, во Владимир, - не доедет ведь, растает по дороге! Во Владимир-то, может, какая дымка и приползет, но только - никак не дом. А все почему? Потому что он из газа. Резон в этом есть. Из газа стоить и дешевле, и быстрее, и легче. А самое главное - не так обидно будет, когда затопит. А это уж обязательно... Ах, ужо серые потоки воды на город Ленина и Петра хлынут... а вот - уйдут когда - нет города Ленина и Петра. Оппаньки его, гордого. Москва - иная совсем. Тут наоборот. (В смысле - это в Питере все наоборот, так, назло, чтоб пусто не казалось...)
А мы здесь - в ее воображении.
Вот так и получается, что как бы - нас нет.
Обидно. О чем тогда?
И вдруг, так, совершенно случайно, луч света выхватывает вам блик на золотистом куполе, вы запрокидываете голову, словно пытаясь поймать, нет же! понять, узнать: что это? Порыв ветра сорвет лист ветки, вспыхнет на листе купола отражение - золото его шелестящее плавно опустится вам в руки. Эдакий мокрый лист, - поморщитесь Вы. Еще бы - где-то всегда идет дождь.
Знаю: Москва - ведь не город это, где живут, но и не город и вовсе, что-то морское такое, теплое; и казалось бы - нет воды ей, нет ей бушующих волн сумасшедших прибоя, нет удивительных кораблей сверкающих всеми цветами радуги в холодных лучах осеннего солнца, нет - моря ей: что вы, как можно!
– Москва - море само, его, если хотите, злокозненный клок, бесполезный обрывок... остов воды... да и еще Бог знает что, - до чего еще додуматься можно! теперь, теперь... ныне - не все ли равно! но
– но она вовсе - не она, но - оно. Москва ведь животное (морское), упало которое с неба на землю, упав (морское - на землю), оно распласталось, словно медуза зыбкая какая, а что Москву строили - сущая ложь! как же, никак нельзя было строить, невозможно: животное с простейшей организацией сознания, или без сознания вовсе, или, - да пусть хоть так! с трансцендентальным сознанием, - как это "строиться-выстраиваться"?
Упав: в леса, в болота с дивными зверюшками
Что-что-что знает черт, а?
Чушики, - вурдалаки да вампиры разные поселились в нежных переливах кожи московской; дома, создаваясь, вырождались из воды и земли - в небо голубиное вырастали они, а в домах тех заводились (пролетел голубь славная пыль зачуралась в углах, под комодами, - что вдруг?) - а в домах: мыши-домовые; вишь, глупые мыши и бегают до сих пор, играя свои московские странности, пища и усики легкие топорща, лапками цепенькими перебирая ладанные сыра кусочки, ломтики патоки где-то застывшей в лужицах жидкого чая, под милыми масками-книжками серолилового пара, из которого дома и до сих пор возникая - вырастают, земноводные домики, нежные домики, домики давние, где мыши лишь да домовые только и жили, да и что же мыши! мыши-то живут и поныне
(их порою можно в ночи увидать - перебираются из туманов в дымы или в пар просто; а порою - и слышно как по выгнутому в пенное небо ночное мосту с каплями звезд замерзших на проводах трамвайных - там по мосту перебегают мыши шелестящей струйкою: а-у! куда они? в навь ли опять? вновь ли - бледные дали неизъяснимых времен позвали их, добрых, наивных, или просто: чтобы мы, ночью осеннюю вдруг проснувшись, увидали: в ночи над мостом, да над городом спящем - летит серая стайка мышей, и крылья теней кленов машут им, треща и стеная: что-то: прощайте!
– покидает нас навсегда, навсегда и - навсегда вновь!..)
Да и что мыши! домовые вот остались! Это мы воображаемые, а мы: живем ли, барахтаясь в пепле нелепом улиц и площадей, выявляясь и возникая в своем сжатом вдруг в жизнь великолепном безвременье? что мы им?
– нет, не "кто", а именно- "что" - мы, - домам и болотам, и снегам, и древним временам нашим?.. Мы, выкормыши животного, в леса и болота упавшего, животные сами, паучки-медузки, игрушечные... Река Москвы над нами кольца свои серебристые зимой вьет, летом - вьет златые, закручивая душечки наши в мутных омутах-облаках пустот священных, московских... плывем ли по улицам, людей, снега, воздухи разные, разноцветные, жадно разгребая, в пространства ли ввинчиваемся, по коридором кривым пролетая, их навсегда разрушая, в себе - коридоры творя: хаос над хаосом, мотылек над цветком, иглою приколотый намертво: Бог мой, как прекрасны мы, и как безобразно мы смертны здесь, над землей: бред над бредом - для нас и - вода над водою! Бог мой, бродом в водах простых тех - да будет дождь, будет всегда, над Москвою своею бессмертною: и кольца радуг после дождя последнего петлями света и тьмы всколыхнут простые пространства добрые над старой Москвою, и - кольцо за кольцом, как и встарь - падет Москва - в чужедальные земли: другие: болота, леса - падет из мира своего в мира иные, где - иные мосты подымут радуги свои гиблые над дождями ее; милые, что - станет тогда?
Ничего не станет!
В кольцах Москвы - навь, и навью скованный хаос. И в блеклом хаосе своем животное бедное переживет всех, но будет падать и падать, и падение не остановить уже, и - не прекратить сирые, сонные дни: никогда - не умереть, не забыть, не понять... и не воскреснуть...
Нет-нет, конечно, раз уж в Москве людей и нет, так, чуть, сказать о том, есть что. Оно такое и есть.
Коммуналки, бульвары, райкомы, грохочущие грузовики, пьянь в переходах, босяки, диссиденты, нездешние попрошайки, сектанты с плакатами, "Ваш телефон прослушивается..." - бегите! Предметы - в ином; что - о яви? бестолку о бестолковом! Бестолковые проносятся со своими кастрюлями, башмаками, листовками, котлетами и рефлекторами: останавливаться на каждом, до чего можно дотронуться, что можно лизнуть, на что можно слезу капнуть, хватать предмет жадно руками, глазами, ртом, постигая мыслями некую суть, позже - осознав упругую, скажем, поверхность свч-овой печки, ух-ты!
– сколь жива она!
– нищего поднять в переходе: я понял естество предмета... Гермофродитная субстанция, воняющая, не будем уточнять - чем, засопит носом, может, посмотрит на Вас. И зачем? Чтобы, поморщившись, вынырнуть вон, на воздух... Я гладил печку...