Мышеловка

Трапезников Александр

Ладно, подумал я, поглядим. И рванул дверь на себя. Передо мной стояла маленькая девчушка, лет семи, с заплаканными синими глазами. Она испуганно отшатнулась от меня, слабо пискнув. Я чуть не расхохотался.

— Кис… — повторила она всего одно слово. А потом добавила: — Ой, я и забыла, что вы умерли!

Эта неожиданная реплика меня весьма позабавила.

— Не я. Умер дедушка Арсений. А я его внук.

— Правда?

— Могу показать паспорт. А ты кого ищешь, малышка?

Это маленькое существо было прелестно: льняные волосы, пухлые губки, расшитый бисером красный сарафан. И испуг в ее синих глазищах уже совсем прошел. Прелестна была даже ее детская непосредственность, позволившая ей спутать меня с человеком, который был старше на сорок лет. Но для таких детей все люди от двадцати лет и выше —

глубокие старики.

— У меня котик пропал.

— Сейчас посмотрим, не этот ли?

Я вернулся в дом и нашел дымно-черного проходимца на кухне. Он сумел добраться-таки до моей колбасы, забравшись целиком в рюкзак. Вытащив усатого разбойника, я отнес его девчушке.

— Он?

— Да! — обрадовалась она, схватив его обеими ручонками. Кот, надо заметить, так и не выпустил из зубов сервелат.

— Не корми его сегодня, — посоветовал я. — Он славно позавтракал. Как звать-то?

— Федор.

— Его имя меня мало интересует.

— А меня — Алена.

— Рад познакомиться, Аленушка. Будем дружить. Заходи в гости. Только без Федора.

— Ладно! — важно согласилась она. — А вы будете теперь тут жить?

— Да.

— Ой-ой!

— Что такое, детка?

— Жалко. Жалко, — сказала она. И добавила в третий раз: — Как жалко.

Потом, не произнеся больше ни слова, повернулась и побежала, прижимая кота к груди.

Я пожал плечами и вернулся в дом.

Глава 2

Поселок Полынья

Теперь, пожалуй, следует рассказать немного о себе. Я — полубезработный артист, приближающийся к тридцати годам, но так и не сделавший себе карьеры ни в кино, ни в театре. Снялся, правда, в трех фильмах, но роли были маленькие, эпизодические: в одном я должен был изображать мертвецки пьяного приказчика, падающего под стол (и я считаю, что это у меня здорово вышло, поскольку я действительно явился на съемки, как говорится, «в дупель»), в другом играл террориста-народовольца, стреляющего в царского сановника, после чего меня зверски избивали городовые (эта роль мне понравилась значительно меньше), а в третьей картине у очень знаменитого режиссера я сражался на мечах с викингом — главным героем. По сценарию он должен был проколоть меня на третьей минуте. Но в жизни я фехтовал гораздо лучше его и за это время мог бы изрубить его на куски, если бы мне, конечно, позволили это сделать. А так приходилось изображать из себя неумеху и постоянно подставлять ему свою грудь. И то он сумел вонзить в нее меч лишь с четвертой попытки. Самое обидное, что моя фамилия — Свиридов — даже не попала в титры этого фильма.

Любопытно, что все три картины были исторического плана, из-за чего моя жена Милена заключила, что я «не современен». Не знаю, возможно. Нынешняя жизнь привлекает меня куда меньше прошлой, а в будущее и вовсе смотреть и противно, и не хочется. Наверное, мне следовало податься в архивариусы. В Больших и Малых Императорских театрах мне тоже как-то не повезло: меня туда просто не подпустили, а играл я в одном маленьком заштатном театрике на окраине Москвы. Но даже и здесь были свои звезды и примы, которые держали меня на ролях типа: «Барин, вам кофий в постель подавать или на голову?» Иногда я подрабатывал на телевидении дублированием «мыльных опер», а как-то раз один жуликоватый оператор предложил мне сняться в порнографическом фильме, пообещав и хорошие деньги, и удовольствие. Но я отказался, несмотря на всю свою покладистость. Помешала врожденная стыдливость, а может быть, и боязнь, что моя усатая морда попадет в кадр. Второе — вернее. И если бы ее увидела Милена… Хотя с какой стати ей смотреть порнохлам? Это вопрос, над которым я как-то не задумывался. Я даже уверен, что Милена вполне могла позволить себе посмотреть этот фильм в какой-нибудь развеселой компании. Она всегда была девушкой свободного полета мысли. Наша семейная жизнь с ней периодически давала сбои, напоминая плохо работающий синхрофазотрон. То мы собирались разводиться, проклиная друг друга, то пылко и истерично бросались в объятия, клянясь в любви до гробовой доски. Есть такие сумасшедшие семейные пары, уверяю вас.

Милена работала в нашем же театре гримершей и пользовалась здесь значительно большей популярностью, чем я. В ней был какой-то удивительный шарм: может быть, из-за

чуть вздернутой верхней губки, или раскосых, часто меняющих свой оттенок глаз, или небольшой родинки на левой щеке. Или из-за того, что она всегда вела себя независимо. А при желании могла какому-нибудь наглецу засветить и в глаз. Дома она не утруждала себя никакой работой, кроме маникюра, так что при ней я был и кухаркой, и прачкой, и полотером. И мужем-любовником. Но все свои обязанности я исполнял исправно, не стыдясь и не огорчаясь, не вставая в позу обиженного боцманом матроса. Я человек не гордый и не щепетильный. Могу терпеть очень долго. Хотя все же до определенного предела.

Кроме того, у меня было несколько увлечений, которым я отдавался всей душой и которые заменяли мне некоторые неудобства в семейной жизни и неурядицы в работе. Я страстно любил различные пиротехнические спецэффекты, применяемые на съемках, изучал их, разрабатывал сам, покупал всякие дымовые шашки, кровавые накладки с капсулами, взрыватели и прочее. Некоторые, признаюсь честно, воровал в киномастерских. Вообще любил всевозможные технические новинки, способные вызвать неожиданный эффект. Часть из них я захватил с собой сюда, в Полынью. На всякий случай. Для смеха. Но смеяться, по-видимому, нам доведется не скоро…

Когда мы в Москве получили эту идиотскую телеграмму, то вначале ничего не поняли. Белиберда какая-то. «ПОХОРОНЫ — ДОМА — НАСЛЕДСТВО — ДЕД — АРСЕНИЙ». Чьи похороны, и почему они состоятся дома, а не на кладбище, и какое наследство имеет в виду наш чудаковатый дедуля, подписавший эту телеграмму? Мы гадали целый вечер, но так ничего и не сообразили. Я предлагал взять бутылку коньяка, чтобы «соображение» потекло быстрее, но меня никто не поддержал. На всякий случай мы отправили дедуле свою телеграмму, где просили разъяснить суть его послания. Но, к сожалению, как теперь ясно, к этому времени дедуля был уже мертв. И ответа на наш запрос не последовало. Но через две недели пришло письмо от Лидии Гавриловны Краб, жившей в соседнем от дедули доме и с которой он более-менее дружил. Между ними было что-то вроде пасторального романа. Она с неподдельной горечью писала, что наш дедуля утонул еще два месяца назад, но никто этому не верил, поскольку тело не было найдено, хотя одежда осталась на берегу, и только теперь, недавно, утопленника прибило к камышам, страшно разбухшего и изъеденного раками, и тогда самые худшие опасения подтвердились, а похороны уже состоялись на местном кладбище… То, что письмо пропитано искренними слезами, было ясно и дураку. Потом поселковый совет прислал нам справку о его смерти, а из уездной нотариальной конторы последовало официальное извещение, что наследником всего движимого и недвижимого имущества Арсения Прохоровича Свирнадского являюсь я — Вадим Евгеньевич Свиридов… Таким образом, все окончательно прояснилось лишь к июлю сего года. Делать нечего — надо было собираться и ехать в Полынью, чтобы поклониться праху моего деда да вступить во владение недвижимостью. Мама с отцом отбывали в зарубежную командировку, Милена согласилась приехать лишь через неделю, и я отправился в сей неведомый край один.

Надо объяснить, что представляет из себя этот поселок — Полынья. Расположен он где-то посередине между Москвой и Брянском, в достаточно глухом и уединенном месте. Чтобы добраться до него, надо вначале проехать на поезде, затем пересесть на рейсовый автобус, который довезет вас до небольшого уездного городка, и лишь потом своим ходом по проселочной дороге протопать километров десять. Слева будут скалы, справа — болотистая топь. Так вы попадете в Полынью, и если пройдете поселок насквозь, то упретесь в широкое озеро, которое как бы замыкает его с третьей стороны. Вот и получается, что та дорога, по которой вы шли, является единственным путем сюда.

Можно, конечно, переплыть озеро (где, кстати, и утонул мой дед) на лодке, но далее идут вообще непроходимые леса, к которым опять же примыкает болото. Да, не слишком веселенькое местечко оставил мне в наследство дедуля. Так думал я вначале, когда стоял на пустынной центральной улице и мне казалось, что из-за всех оконных штор ближайших домов меня с подозрением разглядывают притаившиеся там жители. Гадают, наверное, что это за турист с рюкзаком и двумя чемоданами решил смутить их сельский покой? И не следует ли его тотчас же, без лишних разговоров, бросить в болото…