Мыс Бурь

Берберова Нина Николаевна

— Дюмонтель, — сказала она, едва разжав губы и стараясь унять дрожь где-то внутри.

— Дюмонтель! — крикнул волосатый человек, у которого борода начиналась под глазами.

Зай глотнула воздуху, обвела глазами впившиеся в нее лица, и вдруг все стало легко и просто, не стало страха, исчезло дрожание внутри; она почувствовала, что у нее есть голос и желание говорить этим голосом. И она прочла:

Elle regarde dans les yeux son Destin

Qui la regarde.

Etre ou ne pas ^etre?

Oh, la belle, la douce, l’heureuse,

La notre!

Celle, qui a donn'e aux bat^ards

Plus qu’h ses propres fils.

Ils dorment sous la pierre,

Sous le marbre,

Sous les lauriers,

Sous les saules et les cypr`es

Ceux, qui ont donne leur souffle `a cette terre.

Nous respirons encore. Avec quelle peine!

Il dans nos poumons,

Le dernier,

Le plus pr'ecieux,

Le plus triste

Des demiers atomes de ce souffle ador'e.

Nous tous, convoqu'es `a un festin tragique,

A l’heure du depouillement,

A l’heure terrible,

Nous avons vu sombrer une autre patrie, —

Animal sauvage, jeune, barbare, cruel et inconscient.

Nous sommes convoqu'es. Et le rideau de la grande histoire

Est lev'e devant nous,

Mais les spectateurs deviennent les acteurs.

Si je reviens dans mille ans, je trouverais un petit pays

Faisant It commerce des homards et des vins r^ates,

Ou la population — quelques millions d’habitants —

Conserve dans sa m'emoire

Le secret des parfums,

Les traces des id'ees,

Oui ont 'et'e donn'ees au

Gaspill'ees, massaer'ees, an'eanties,

Tandis que le grand P'erou

Se bat contre un peuple qui n’est pas encore n'e

Pour une mine de m'etal, encore inconnu.

^[2]

Раздался

гром аплодисментов. Кто-то резко свистнул. Голос из дальнего угла крикнул:

— Почему «bat^ards»?^[3]

Зай подошла к своему месту, но вдруг обернулась и, никого не видя перед собой, ответила в ту сторону, откуда шел вопрос:

— Потому что я — bat^arde.

Она села, сердце ее скакало в груди без удержу, она едва дышала. Смуглый молодой человек молча потеснился, чтобы дать Зай сесть на прежнее место. Она втиснулась между ним и Денизой. С минуту он размышлял о чем-то, затем с трудом выпростал свою руку, протянул ее над Заиным затылком и обнял ее за плечи. Она не шелохнулась. Покосившись, она заметила, что ногти тонких пальцев были чистые. «Он не читал стихов, — подумала Зай, — зачем он здесь? Кто он?» И оба замерли, прижавшись друг к другу.

Глава восьмая

По черным улицам, по лакированным дождем бульварам, под холодным декабрьским ливнем, оба в мокрых дождевиках, с мокрыми от ночного тумана лицами, они долго шли пешком и его рука все лежала на ее плече.

— Вот здесь, — сказала она наконец. Высокая арка черного дома вела в какую-то городскую глушь, не то двор, не то сад. Он вошел с ней под арку.

— Подождите, постойте, не уходите.

Она осторожно старалась высвободить свои руки из его рук.

— Посмотрите на меня хорошенько, а то вы завтра меня не узнаете. Я увижу вас завтра? Когда?

Ночью, с чужим человеком так близко рядом, ей не было страшно. Прошелестел по лужам велосипедист.

— Если хотите. Отчего вы ничего не читали? Вы не пишете? Не сочиняете стихов?

— Нет. Я просто так хожу. Я на медицинском. Но хочу бросить и идти в драматическую школу. Я на все их собрания хожу, когда время есть. Я вообще всюду хожу… Хотите, завтра пойдем вместе слушать Эдельбреннера? А послезавтра — воскресенье, и я тренируюсь в легкой атлетике… Вы придете?

Она не знала кто такой Эдельбреннер: философ, пианист или кто-нибудь, кто сегодня читал стихи? Атлетика совсем ее сбила. Она никого не знала до сих пор, кто бы тренировался в атлетике. И потому она ответила не сразу, замешкавшись. Он вдруг ужасно смутился:

— Не приходите! Не надо! Вам все это совсем не интересно. Я пойду один.

Они постояли молча.

— Я очень счастлив быть с вами, — сказал он тихо. — Вы не исчезнете без следа?

— Нет.

Послышались шаги. Кто-то шел по улице, шаркая по лужам, все ближе и ближе. Вот поравнялся, прошел. Шаги стихли.

Он держал ее за руки и близко смотрел ей в лицо своими большими темными глазами. Его худое лицо в темноте было совсем другим, чем там, в подвале, каким-то живым, серьезным и беспокойным, и Зай почувствовала, что именно таким она его запомнит, но еще лучше сохранить в памяти его голос, его дыхание, чем ускользающее это лицо.

— Я боюсь, что вы исчезнете, что я вас не найду. Что это за улица? Это какой номер дома? Я вас завтра буду ждать здесь, на этом месте, хотите?

— В половине девятого.