Мятеж
Шрифт:
– Хам!
– крикнул рыжий офицер сплюнувшему.
– Ваше имя?
– Должность, занимаемая при Советской власти?
– Член большевистской партии?
– Можете итти.
Все это известно. Все это для того, чтобы написать на серой графленой бумаге:
РАССТРЕЛЯТЬ и пониже под этим криво
полк Преображенск
Когда вышли из желто-синего жужжащего улья в сырое обложение ночи, то все почувствовали себя отдельными и необычайно единодушными. Когда один тонко запел: "вихри враждебные веют над нами", - почему-то - это, - то другие
– Следующую партию!
– Погодите. Капитан Солоимов, проверьте караулы. Это мобилизованные не солдаты, а навоз.
– Им через полчаса сменяться, господин полковник, до утра будут стоять офицеры.
– Правильно. Очень хорошо. А все-таки пойдите.
– Слушаюсь.
Со шпор скатился расколовшийся по полу звон.
Полковник Преображенский усмехнулся дряхлой улыбкой.
– Какой вы бодрый человек, капитан, - сказал он и, обратясь к другому, приказал:
– Поручик Голохвостов, выберите добровольцев для...
...экзекуции из господ офицеров. Приступите немедленно.
Вернулся капитан Солоимов и бодро прохрипел:
– Благополучно.
Полковник Преображенский потянул его за китель к себе и зашептал:
– Как Голохвостов - годится?..
Солоимов понял:
– Послать в штаб Духонина? Вполне!
– То-то, а у меня сорвалось как будто... Человек чувствуется.
Прошептав это, полковник резко оттолкнул капитана и распорядился уже в пространство:
– Что на Козьем Бугре? Пошлите ординарца.
В зрачке ворот отразились матросы.
– Стой, кто идет!
– Свои.
– Пропуск.
– Ствол.
– Ствол. Где караульный начальник?
– В сторожке.
– Позови его.
– Сейчас.
– Мы вас сменять пришли.
– Вот он идет.
– Мы сменять.
– Отзыв?
– Саранск.
Человек двенадцать матросов вывалилось в темноту направо. За ними еще партия.
– Ну, и солдаты!
– Дезорганизация.
– Ш-ш.
Матросы продвигались к ожерелью освещенных окон.
– Там штаб.
– На дворе-то пусто.
Командовал тов. Болтов.
– Со мной идут десятеро. Вот эти. Остальные здесь. Услышите выстрелы, бегите к нам помогать, а двое - Анощенко и Чистов - к воротам. Красноармейцев сюда. Сразу занять все здания. Зря не палить.
– Везет. Даже караула при дверях нет.
– Некому.
Лестницей. Скрипит.
Он сорвался со стула, одутловатый и бледный, сверкнув погонами.
– Что надо?
Глянули. К столу прилипли трое во френчах, у двери из двоих серая капля: арестованные:
допрос.
– Что вам надо?
Матросы пружинят; стали стальными; глаза округлились; у матросов звенят мускулы.
– Кто здесь полковник Преображенский?
– Я.
– Мы... к вам.
Четверо офицеров.
– Десять
Ворвался Болтов.
Лента затрепалась сзади.
Руку в карман.
– Вы - полковник?
Схватился.
– Да.
– руку к кобуре.
– Нет!
Треск. Как щебень посыпалась комната.
– Нет!
Синий дымок на звякнувшей лампе.
Упал.
В пыльной свалке темно, только из соседней комнаты ринулся свет и со светом закручивали троих загремевших было шашками, закрученные навалились на полковничий труп.
– Болтов, списывай в расход!
– рычал пыльный Козодоев.
Еще трое легли под жарким дулом, с затылка.
Еще есть. Много.
В воротах кричали: ура!
– и как свет в темную комнату бежали в Кремль маратовцы. Дежурный взвод офицеров - в архиерейском доме. Неразбредшиеся мобилизованные, спящие вповалку по двору. Сыплется рваная перестрелка. Маратовцы коротким приступом, как вода на прибыли, взяли архиерейский дом, оттуда десятки звякающих шашками, в белых рубахах, выталкиваются в желтую темь, под керосиновые фонари.
Сначала поражало, как эта толпа маратовцев, идя как струя, в толпе повскакавших людей, не смешиваясь лезла на неизвестную цель, потом все, как в жидкости, смешались и уже через десять минут снова поражало порядком.
Кто-то командует, кто-то оцепливает толпы мятежников, непостижимо точно из них выделяясь, окруженные пропускаются по одиночке в собор, уже неизвестно кем открытый (откуда-то притащили церковного сторожа), в соборе гулко гуляет темнота, давящая свет беспомощной на аналое у левого придела. Разоруженные люди, охраняемые безразлично кивающими колеблющимися ликами, испуганно жмутся кучей, подчиняясь дисциплине побежденных, хотя требовать этой удобной для победителей скученности здесь в соборе некому.
Офицеров, так и не смешавшихся в темноте с мобилизованными, отводят за часовню к стенке, к кремлевской стене. У затылка горячее дуло болтовского браунинга. Убитый, падая, ничего не слышит.
В Христа.
В богородицу.
В кровь.
Вязкая ночь ощутимо скатывается в тяжелые сгустки. В свалке ничего опять не видно. Порядок между матросами и маратовцами уже непонятен наблюдателю и кажется бестолковой беготней. Каждый нашел свое место, отвечая сам за себя, поди - разберись! По изрытому дну темноты, вместо общих криков, стелется удушье и хрип, озабоченные люди бегают, заплетаются в рытвинах, ищут кого-то и изредка рушится ближайшее обложение ночи револьверным треском.
Семейству тихому, жившему по соседству с Кремлем, в голубом ночнике ворвались треск, перестрелка и крики. Ночник полыхнул и шатнул всю комнату.
– Ну, большевиков расстреливают. Спи, детка.
– Я боюсь, милый, ах, все кровь льется.
– Слава богу, родная, последняя кровь. Спи.
Из глаз в глаза погасло голубое пламя, ночник успокоился и по спальне разлился: спят.
– Что? Что?
– Что?
Ударило в лампу. Смяло часовых у двери.
– Выходи, товарищи. Кремль...