Мы
Шрифт:
— Люди говорят о производственной цене, — рассуждал красивый американец, — и мы не глупые, мы видим этот фактор, но где же выгода, если мы остаемся с дерьмовым продуктом? — (Молодой, около тридцати, мускулистый парень с сизым подбородком, в сшитой на заказ рубашке.) — Наши теперешние производители, мы отсылаем им назад от десяти до пятнадцати процентов как брак или несоответствие норме.
— Ложная экономия, — кивнул голландец, чуть худощавее, не такой уверенный, больше похожий на помощника или посредника. Возможно, в городе проходила деловая конференция или какая-нибудь торговая ярмарка.
— Совершенно верно. Ложная экономия. Вы нам предлагаете,
— Надежность… — добавил русский.
— Беспроигрышная ситуация, — сказал голландец, нахватавшийся деловых идиом для каждого случая.
Они продолжали в том же духе, а я попробовал вернуть наш разговор ко времени регистрации, хранению багажа, важности разумной упаковки. Вечером мы отправлялись в Мюнхен поездом, в спальном вагоне, затем через Альпы в Верону, Виченцу, Падую и Венецию — путешествие, казавшееся полным романтики, когда я заказывал билеты и отели, но превратившееся в чреватый опасностями путь.
Несмотря на все мои усилия, Алби и Кэт были заворожены мужчинами за правым столиком — они все время закатывали глаза, трясли головой, насмешливо прищелкивали языком от всех этих разговоров о сроках, размерах прибыли и брендах.
— Возьмем эту модель, — сказал американец, и через стол полетела глянцевая брошюра, достаточно близко от нас, чтобы мы могли ее разглядеть.
Брошюра иллюстрировала оружие, какую-то штурмовую винтовку, и это была лишь одна из многочисленных глянцевых книжечек среди кофейных чашек. Мы сидели достаточно близко, чтобы протянуть руку и схватить какую-нибудь, и на секунду мне показалось, что Алби так и сделает. Вот винтовка, любовно снятая крупным планом, а вот та же винтовка в разобранном виде, в бережных руках наемника. Я не эксперт по боевому оружию, но лично мне этот предмет показался абсурдным. Снабженный оптическим прицелом, запасными обоймами и съемным штыком-ножом, он выглядел как оружие, которое мог бы нарисовать подросток, — космическая винтовка. И действительно, последовало обсуждение сектора охоты и отдыха, аксессуаров, которые они докупят, технических новинок и штуковин. «Интересно, — подумал я, — они что, производители оружия?» И допил свой кофе.
— Что ж, Кэт, — сказал я, — к сожалению, пришла пора прощаться!
Но никто меня не слушал. Они были очень заняты тем, что глазели на троицу и вовсю старались телепатировать неодобрение. Кэт вытянула к ним шею, расправила плечи и выпучила глаза в духе уличного театра. Мало того что эти трое капиталисты, но обсуждать подобное ремесло на публике, средь бела дня, голосами, от которых трясутся кофейные чашки?
— В общем, музей открывается в десять! — Я начал вставать.
— Вы здесь в отпуске? — поинтересовался голландец, не в силах больше игнорировать пристальные взгляды.
— Всего на два дня, к сожалению, — сказал я вполне нейтрально, как мне показалось. — Идемте же. Нам еще нужно выписаться из отеля.
В эту секунду Алби с шумом отодвинул стул, поднялся и крепко оперся обеими руками о соседний столик.
— Туалетная комната вон там, — произнес он непривычно четко.
Американец расправил плечи:
— А зачем нам туалетная комната, сынок?
— Чтобы отмыться от всей этой крови, — ответил Алби, и сразу произошло несколько событий, причем не все из них ясно отпечатались у меня в мозгу.
Помню, что американец положил одну руку на затылок Алби и принялся тыкать его лицо в свою раскрытую ладонь, приговаривая: «Где? Покажи мне хоть
По крайней мере, это то, что я помню. Не было никакой потасовки, не было ударов, просто руки тянулись со всех сторон схватить кого-нибудь, шел обмен колкостями и насмешками, бессмысленный и крайне безобразный, как мне казалось. Что касается моего поведения, я намеревался исполнить роль миротворца, распутывал руки и призывал к спокойствию. Я действительно хотел сгладить ситуацию и в какой-то момент обхватил Алби руками и придержал, оттаскивая назад, но случайно тем самым позволил американцу ткнуть его в плечо — не сильно, так, легкий уничижительный толчок. Я крепко держал Алби, оттаскивая его от стола, стараясь разделить воюющие стороны и продолжить день согласно плану, который я разработал для своей семьи. Как я уже говорил, все это произошло как в тумане. Однако одно неоспоримо, потому что запомнилось всем: в какой-то момент я оттащил Алби, произнеся при этом: «Я бы хотел извиниться за своего сына».
85. Снова «Подсолнухи»
Алби не пошел в Музей Ван Гога. Конни тоже не хотела идти — такой мрачной и злой она была в то утро, крутила педали велосипеда, низко опустив голову от ярости, едва удосуживаясь подавать рукой сигналы.
Мы стояли перед «Подсолнухами», одной из нескольких копий, созданных Ван Гогом, и я вспомнил репродукцию, которая когда-то висела на моей стене.
— Помнишь? В балхемской квартире? Я купил ее специально, чтобы произвести на тебя впечатление.
Но она была не в том настроении, чтобы предаваться ностальгии, и все мои другие наблюдения о густоте краски на холсте и богатой палитре цветов не пробили брешь в непроницаемой оболочке ее презрения. Она настолько злилась, что даже не купила открытки. Вот вам и успокаивающая сила великого искусства.
Разумеется, ее прорвало, как только мы вышли из музея.
— Знаешь, что тебе следовало бы сделать? Когда тот тип набросился на Алби? Тебе следовало дать ему в нос, а не удерживать Алби, чтобы тот мог ударить его.
— Он не ударял — чуть-чуть толкнул.
— Без разницы.
— Алби начал первым! Он был несносен, выпендривался.
— Без разницы, Дуглас.
— Думаешь, это помогло бы? Да тот тип одним ударом уложил бы меня на пол! Разве помогло бы в той ситуации, если бы меня избили на глазах у всех? Ты это предпочла бы?
— Да! Да, тот человек сломал бы тебе нос и разбил губу, и мне захотелось бы поцеловать тебя, Дуглас, потому что ты защищал сына! Вместо этого ты, глупо улыбаясь, лепечешь: «Мы чудесно проводим здесь время, всего два дня, к сожалению».