Мы в город Изумрудный...
Шрифт:
— Э, Одарка! — сказала веселая красавица, оборотившись к одной из девушек, — У тебя новые черевички! Ах, какие славные! И с бисером! Хорошо тебе, Одарка, у тебя есть такой человек, который все тебе покупает; а мне некому достать такие славные черевички.
— Не тужи, моя ненаглядная Оксана! — подхватил тотчас столяр, — Я тебе достану такие черевички, в каких не всякая чаривныця ходит.
— Ты? — надменно глянула на него Оксана. — Посмотрю я, где ты достанешь черевички, которые могла бы я надеть на свою ногу. Разве что в самом деле принесёшь те серебряные, в которых ходят чаривныци.
— Видишь, какие захотела! — закричала
— Да, — продолжала гордо красавица, — будьте все вы свидетельницы: если столяр Жус принесет мне серебряные черевички, какие не зазорно носить самой чаривныце, то вот мое слово, что выйду тот же час за него замуж.
И после таких слов развеселившиеся девушки увели с собою капризную красавицу колядовать на улицах Когиды.
— Смейся, смейся! — с горечью говорил столяр, выходя вслед за ними. — Я сам смеюсь над собою! Думаю, и не могу вздумать, куда девался ум мой. Хоть и впрямь иди и у самого Гудвина его покупай, были бы гроши в гаманце. Она меня не любит, — так что ж? Будто только на всем свете одна Оксана. Видит пан Гуррикап, девчат много славных и без нее в нашей Когиде. Нет, полно, пора перестать дурачиться.
Время, однако, шло, а покоя на сердце всё не было. Маялся Жус, места себе не находил, то в одну сторону направится, то в другую, нигде покоя не было его смущённой душе. Вот что любовь творит с парубками, на беду она, видать, в нашем мире придумана. Никак не мог допреж того спокойный и рассудительный столяр изгнать из понурой головы своей невесёлые мысли; всё стояло перед ним смеющееся лицо Оксаны и звучал её задорный смех.
Черевички, черевички, ах, как же до вас добраться? У кого же вас раздобыть? Пойти, что ли, напиться с горя?
Долго ли, коротко ли, но какое-то время спустя заметил вдруг объятый смутными мыслями Жус, что он уже не сидит среди хмельных парубков в чинке, попивая горилку с перцем, а шагает уверенным шагом по тому самому шляху, выбрукованному жовтою цеглой, по которому ходил в прошлом году на заработки в Изумрудно мисто, и прошагал, надо сказать, уже довольно далеко, как бы и не с десяток вёрст, почти до самого леса.
Изрядно притомившись, он стал понемногу подумывать о ночлеге, потому как не очень ему хотелось идти ночью сквозь глухоманные дубравы. Помнил он по прошлому году, что где-то в этих как раз местах стояла придорожная корчма, называемая «Будынок дроворуба». К тому часу тихая и ясная ночь вступила в свои права; и хотя над лесом висел ясный месяц, дороги, однако ж, не было видно, и вскоре Жус вынужден был признать, что сбился с пути и что ночевать в корчме в этот раз ему не придётся.
— Вот так напасть! — говорил он сам себе. — Правду люди кажут, что дивчины до добра не доведут! Угораздило же меня влюбится в Оксану!
Ещё немного пройдя в полной темноте, он увидел вдали огонёк.
— Хутор! Ей-слово, хутор! — обрадовался Жус и из последних сил поспешил вперёд.
Предположения его не обманули: через некоторе время он подошёл к хутору, состоящему из одной большой хаты, в окнах которой светился тусклый огонёк. Хотел было наш столяр постучать кулаком в двери, просясь на ночлег, но что-то словно остановило его. Осторожно подкравшись к оконцу, он заглянул в хату и вот что предстало его удивлённому взору.
На полу посреди хаты сидела жуткого облика старуха, с крючковатым бородавчатым носом, с острым загибающимся вверх небритым подбородком,
Мысли и глаза столяра невольно устремились на эти тарелки. «Посмотрим, — говорил он сам себе, — неужто будет старуха есть такое кушанье. Это же тебе не галушки и не вареники».
Только что он успел это подумать, старуха разинула рот, поглядела на тарелки и разинула рот. В это время жаба выплеснула из миски, шлепнула в сметану, перевернулась на другую сторону, подскочила вверх и как раз попал ей в рот. Старуха съела и снова разинула рот, и теперь уже пиявица таким же порядком отправилась следом за жабой. На себя старуха только принимала за труд жевать и проглатывать.
«Вишь, какое диво! — подумал кузнец. — И как она только не подавится с такого угощения».
Боязно ему сделалось от увиденной картины и, хотя малый он был не пугливый, засомневался, стоит ли ему проситься на ночлег к подобной хозяйке. Усталость, однако, взяла своё и он, постучавшись, вошёл в хату.
— Здоровеньки булы, — сказал столяр, поклонясь, — А что, бабуся, пустишь меня переночевать?
Старуха резво подхватилась с пола и молча пошла прямо к нему с распростертыми руками.
«Эге-гм! — подумал столяр. — Только нет, голубушка! устарела». Он отодвинулся немного подальше, но старуха, без церемонии, опять прянула к нему.
— Слушай, бабуся! — сказал тогда Жус, — Ты уж, будь добра, не подходи ко мне. Обниматься мне с тобой желания нету.
Но старуха раздвигала руки и ловила его, не говоря ни слова.
Столяру сделалось страшно, особливо когда он заметил, что глаза ее сверкнули каким-то необыкновенным блеском. «Э-ге-ге! — подумал он. — Да это ж та самая ведьма, Бастя Гингеменко, о которой давеча когидовский голова в чинке рассказывал. Угораздило же меня на её хутор как раз выйти».
— Бабуся! что ты? Ступай, ступай себе, оставь меня в покое! — закричал он, отступая к выходу.
Но старуха преградила дорогу, вперила на него сверкающие глаза и снова начала подходить к нему. Тут бы столяру и погибнуть безвременно, да только угодила ему под руку стоявшая у стены кадушка с водой. Не помня себя от страха, подхватил он ту кадушку (а силой, надо заметить, он был вовсе не обделён) да и опрокинул прямо на ведьму. Ходит в наших краях упрямая молва, что супротив ведьминого колдовства ничего вернее не найти, чем чистая родниковая вода. Так оно и получилось.
— Клятый столяр! — гневно восклицала старуха, вертясь и крутясь, и стараясь стянуть с себя намокший тулуп. — Що ты зробыв, негодник! Я же растаю!
Едва пару раз успел моргнуть столяр, глядь, а старуха-то уже почти и впрямь растаяла, как последний снег на мартовском солнце.
Подхватился Жус, выскочил из хаты и ну бежать куда глаза глядят, радуясь про себя о таком чудесном спасении. Ночь едва перевалила за половину, месяц скрылся за деревьями; где жовтый шлях? где родная Когида? куда ноги направить? Не думал о том столяр, бежал и бежал, даже про черевички забыл, а ведь можно было, дождавшись ведьминой погибели, по её хате пошарить, по сундукам пошукать, вдруг бы да и отыскал желаемое. Куда там! Уноси ноги, пока цел!