Мы пришли с миром
Шрифт:
Вернувшись на кухню, я подошел к окну и выглянул. Ночью выпал снежок и выбелил двор, как хорошая хозяйка постельное белье. Напротив подъезда стояло желтое такси, припорошенное снегом, следов от протекторов рядом с машиной не было. Знакомое такси... Неужели всю ночь простояло здесь, а Сева ночевал в салоне? Однако... Что же это тогда — прикрытие или плотный прессинг?
Из подъезда вышла Любаша, запрокинула голову и, увидев меня в окне, помахала рукой. Я помахал в ответ. Любаша поддернула рукав шубки, обнажив запястье, и постучала по циферблату часов пальцем, напоминая, что
Я еще немного постоял у окна, мрачно глядя на припорошенное снегом такси, но никто из него не вышел. Тогда я вернулся к столу и принялся доедать яично-овощную запеканку.
Допивая кофе, я начал загодя прикидывать, что сказать Любаше, если не получится встретить ее после работы, как вдруг вспомнил, из-за чего мы поссорились. Точнее, не мы поссорились, а Любаша со мной.
ИЗ-ЗА ОКСАНЫ!
Опрокинув чашку с остатками кофе, я вскочил с табуретки и выглянул в окно. Такси продолжало стоять во дворе, словно находилось здесь со дня сотворения мира. То есть со дня оживления плазмоидами органического студня в первичном океане Земли.
Вот такая петрушка... Таким вот, значит, образом действует на окружающих блокировка сознания Любаши, пока она находится рядом. Одно дело — слышать о технологиях психотехников «Горизонта» и совсем другое — испытать структурное психокодирование на себе. Жутковатое, прямо сказать, чувство.
А так хотелось, чтобы меня каждое утро будила Любаша, готовила завтрак, целовала перед уходом на работу... И чтобы эта идиллия длилась вечно, пока смерть не разлучит нас. Но я пересилил себя и твердо решил: как только найду Оксану, сделаю все возможное, чтобы Любаша как можно быстрее услышала голос дочери. Быть может, навсегда потеряю Любашу, но собственное счастье никогда не строится на чужом горе. Ничего хорошего не получится. Такое счастье как дворец из песка — накроет его волной восстановившейся памяти и смоет навсегда.
Тренькнул дверной звонок и отвлек меня от невеселых мыслей. Началось... Кому это не терпится с утра пораньше? Из такси вроде бы никто не выходил, следов на снегу у машины нет... Значит, не Сева, а кто-то другой, но непременно из «Горизонта». Никому другому до меня дела нет.
Я прошел в прихожую и открыл дверь.
На пороге в запорошенном снегом тулупе стоял Андрей. Лицо у него было белое, заиндевевшее, а глаза будто замороженные. Неужели... Слова приветствия застряли у меня в горле.
Андрей попытался что-то сказать, но губы его не слушались. Тогда я схватил его за руку, увлек в прихожую и начал стаскивать с него тулуп. Андрей настолько замерз, что мог только поворачиваться. Я снял с него шапку, размотал шарф, стащил ботинки и надел на ледяные ноги теплые тапочки. Затем провел в комнату, усадил в кресло, вылил в стакан остатки коньяка и протянул ему.
— Пей!
Андрей медленно, как воду, выпил. Лицо немного порозовело, иней растаял, и капли воды потекли по щекам.
«Если бы сын умер, он бы ко мне не пришел», — неожиданно понял я, но спросить, что случилось, все равно не отважился.
— Где ты так
Андрей глубоко вздохнул, повел плечами и скукожился, пряча подбородок в широкий ворот свитера, будто наконец почувствовал холод.
— Всю ночь от хосписа пешком добирался, — тихо проговорил он, поднес ладони ко рту и начал согревать их дыханием. — Такси вызвать не удалось, никто не захотел ехать, а на трассе никто не останавливался.... Боятся ночью попутчиков брать...
«И днем на трассе попутчиков не берут», — подумал я, но вслух не сказал.
— Тряпичную куклу ты положил Олегу на кровать? — спросил Андрей, глядя на меня больными глазами. Капли стекали по его щекам, и было непонятно, растаявший это иней или слезы.
— Какую куклу? — не понял я.
— Осьминога из фиолетовой пряжи со стеклянными глазами.
Я отрицательно покачал головой.
— Ты же сам говорил, что вставляешь стеклянные глаза в куклы?..
— Я вставил только в одну куклу. Деревянную. Буратино. А это не моя кукла.
— Вот, значит, как...
Андрей зябко поежился, уселся в кресле поглубже, подтянул к себе колени и обхватил их руками.
— Давай я тебе горячую ванну сделаю, — предложил я.
— Не надо... У тебя коньяк еще есть? — попросил Андрей и перевел взгляд на пустую бутылку.
— Это весь. Но есть водка.
— Налей...
Я вышел на кухню, достал из шкафчика водку, налил полный стакан и принес. Андрей взял стакан и так же неторопливо, как перед этим коньяк, выпил.
— Когда ты ушел, я вышел на улицу покурить... — начал он, уставившись невидящими глазами перед собой. Будто не мне говорил, а сам с собой разговаривал. — А когда вернулся, увидел, что на груди у Олега лежит ворох фиолетовой пряжи... Я подошел и только тогда разобрался, что это кукла осьминога со стеклянными глазами... Теми самыми глазами, которые я делал... Мне показалось, что кукла шевелится, но, скорее всего, она двигалась в такт дыханию Олега... Или нет?
Андрей вопросительно посмотрел на меня, но я промолчал.
— Я хотел взять куклу, — продолжил Андрей, — но в это время Олег открыл глаза и сказал: «Папа, я хочу кушать». Голос у него был ровный, без хрипов, а глаза ясные, каких я у него уже давно не видел. «Сейчас, сынок, сейчас... Я на кухню сбегаю... Ты бульон будешь?» — засуетился я. «Буду», — сказал он, и я побежал в столовую... Но когда через пять минут вернулся с чашкой теплого бульона, ни Олега, ни куклы в палате не было... Медсестры и монахини обыскали весь хоспис, но нигде не нашли Олега...
Язык у Андрея начал заплетаться, голос звучал все глуше. Пьянел он на глазах. Он повернул голову ко мне и спросил:
— Эта кукла... Это — ОНИ?
— Да.
Андрей долго смотрел на меня, в его глазах появилась надежда, но высказать ее вслух он не решался. Наконец-таки он приоткрыл рот и еле слышно прошептал:
— Олег, он... он будет...
Слово «жить» у него никак не получалось. В это Андрей поверить не мог.
— Не хочу заранее обнадеживать, — вздохнул я, — но они прекрасные специалисты, и вероятность выздоровления Олега весьма высока.