Шрифт:
1
Я стремился на край города, в эту богом забытую дыру, в эту чертову клоаку, лишь бы увидеть Её.
Она была будто глоток свежего воздуха в этой тягучей на вкус, опостылевшей обыденности. И, словно раненому зверю, мне было просто необходимо забиться в эту дрянную крысиную нору, чтобы там ночь напролет зализывать свои раны. И раны-то на самом деле были совершенно никчемными. Это были даже не раны, а так царапины, всего лишь нанесенные моей душе скучной семейной жизнью с нелюбимой женщиной, да рутинной работой с горе-начальником и бесконечными посетителями, несущими свои жалобы каждый божий день.
Всего
Бар со странным названием "Тройка" попался на глаза мне в один из далеких и трудных вечеров. Тогда у нас поступил смежный заказ от другого ведомства, и нужно было посетить одну убогую квартиру, чтобы описать имущество. К слову, простая работенка, не за ахти какие деньги, превратилась в настоящее приключение.
В съемном жилище арестованного местного художника мы нашли не только картины и грязные чашки из-под кофе с окурками в них. Но и полуразложившийся труп. Вонь стояла такая, что я сразу кинулся к окну и, отдернув засаленную желтую занавеску, открыл прогнившую створку окна. Деревяшка чуть не осталась у меня в руках, настолько здесь все было ветхое. Свежий вечерний ветер засентябрил и осыпал листвой. Я обрадовался. Потому что до сих пор совершенно по-детски верил в знаки.
Глоток свежего воздуха? Спасибо…
Сквозь мельтешащую листву молодой березы я увидел пошарпанную вывеску на соседнем здании. "Тройка" гласило оно. И не понятно было, о чем это. То ли о резвых конях, запряженных в одну связку, несущих в светлое будущее какого-нибудь золотоискателя современного мира. Или это почерневшая от времени бумажная купюрка, с загнутыми краями, потрескавшаяся от частых сгибов посередине.
Но даже не само название привлекло меня. А полное отсутствие окон. Их не было совсем, никаких: ни занавешенных, ни зарешеченных, ни даже просто заколоченных облезлыми досками. Дверь, вывеска – и всё.
Мы тогда еле дождались приезда полиции и потом еще долго повторяли одни и те же показания, пока были составлены все приличествующие такому случаю протоколы. Полицейский был средних лет, очень важен и убедителен, так что удрать из-под его жесткой руки не имелось возможности.
Тогда я зажевал таблетку аспирина, еще утром любезно сунутую мне в кармашек сюртука дорогой супругой. Запить было нечем, поэтому еще долго мучился этой вязкой горечью на языке. Я не уверен был, что это от таблетки, а не от жизни, но это второстепенный вопрос. В тот момент меня разбирало любопытство, что же находится за этой таинственной дверью. Она притягивала мои мысли и манила, слово магнитом. И даже сейчас бы не смог объяснить, почему в тот момент я – уставший и брезгливый по жизни, вдруг решился на этот отчаянный шаг. Как только мы закончили со всеми формальностями в вонючей квартирке арестованного художника, я кинулся на улицу, чтобы наконец-то узнать, что находится внутри жалкой безглазой забегаловки со странным и двояким названием.
На удивление там не было ни одного охранника, кто мог бы хоть как-то воспрепятствовать или удержать меня от неверного шага. Да и дверь, что в тот момент мне показалось совершенно странным, была без единого
Бар, впрочем, ничем не отличался от сотни других таких же: прокуренный, утопающий в дыму и пьяном угаре салон, сонный бармен, ящик, стоящий в углу на чёрной металлической тумбе и изрыгающий из себя какую-то мелодию в стиле кантри, просиженные кожаные диваны нелепого рыжего оттенка и деревянные непокрытые столы.
Я присел за один из них и подумал, какого черта я сюда приперся? Но тошнотворный запах трупа настолько въелся мне в мозг, что неудивительно, что я стал совершать необдуманные и нелогичные поступки. Тем более эта клоака, пропахшая разносортным спиртным и вишневым табаком, так приветливо меня приняла в свои объятья. Из-за стойки привлек мое внимание бармен, окрикнув и в приветственном жесте махнув рукой.
Его хриплый, застоявшийся голос был подобен скрипу гвоздя по стеклу – хорошая такая встряска для нервной системы.
Я, как и полагается, сделал заказ, но уже не мог вернуться в свое привычное состояние тупой отрешённости. Именно тогда я заметил в самом дальнем углу торчащий нос запылившегося старенького рояля. Тот выглядывал из-за темно-бирюзового бархатного занавеса, словно побитый дворовый пес.
Возможно, в углу когда-то и было что-то похожее на сцену, но явно не теперь. За шторой я углядел использованные ведра из-под краски и кособокую стремянку, ненавязчиво провалившуюся к роялю. В общем, та еще картина. Но она раскорябала мое сердце практически до крови. И именно в этот момент я почувствовал себя отчасти живым.
Крепкий коктейль из водки и перечной настойки согрел мои озябшие мышцы, ударил в голову горячей волной, тандемом соединившись с усталостью и легким помешательством от прошедшего дня. Я встал.
Настороженный взгляд бармена – взлохмаченного, словно ворона с окраины – не остановил меня. Как и покашливание маленького лысенького мужичишки, посасывающего пивко из пузатой толстостенной кружки. Тот сидел в углу и прекрасно видел, что происходит в зале. Я же не сразу приметил его.
В этот момент меня мало интересовала окружающая обстановка и тем более полупьяный посетитель. Рояль, грустный и одинокий, звал меня какими-то неведомыми другим сигналами своей черной лакированной души. И я его слышал.
Без зазрения совести залез на приступку и отдернул занавесь. Помпезная тряпка, в свою очередь, осыпала меня ворохом мелкой пыли и смирно повисла на кольцах в сторонке. Возможно, даже фыркнула, сообщив, что не собирается в этом спектакле участвовать.
Ведра были безжалостно сдвинуты ногой к стене, и стремянка затолкана в угол. За роялем, в простенке, как оказалось, стоял колченогий деревянный табурет. Без подушечки и вообще любой обивки. На его широком сидении красовался чей-то след, оставленный от случайно окрашенного ботинка. Меня это совершенно не волновало. Табурет был пристроен в положенное ему место, прямо перед роялем. Я усадил свой тощий зад, слегка поерзал и оценил устойчивость непритязательной мебели. Сойдет. Неважно. Крышка скрипнула, легко сложилась, обнажилась нотная полочка, и открылся белозубый ряд превосходных клавиш.