Мужской стриптиз
Шрифт:
– А кто сценарии пишет?
– Сценарист, как в обычном кино. Хороший сценарий – половина дела. Часто сами клиенты заказывают, так сказать, воплотить свои эротические фантазии на экране, ну и естественно, оплачивают это. Некоторые хотят, чтобы их жены или любовницы играли главную роль. Вот мы и делаем такое хоум-видео с профессиональным качеством. Кстати, сценарий про секс-пансион для неопытных любовниц – такой клиент заказал. Крупный чиновник, между прочим, в правительстве сидит. Реально со сдвигом мужик. Сам актеров отсматривал, на всех съемках сидел, нравилось ему смотреть как его нимфетку из Ростова всем коллективом. Еще подсказывал по ходу.
– Когда же он работал
– Съемки по ночам проходят. Наверно, днем на заседаниях спал с открытыми глазами. Они все там спят, по-моему. Нам бы побольше таких клиентов. Даже сметы не проверил ни разу. Сколько сказали, столько и выложил. Бабло то государственное…
– Да ладно, не завидуй.
– Ни разу! Абсолютно! Я своим делом занимаюсь. Получаю удовольствие.
– А что за женщины снимаются? С какой мотивацией? Что, действительно любят секс?
– Это как в анекдоте – чем отличается педагог от педофила – педофил действительно любит детей…. Женщины разные. И мотивация разная. Кто-то за деньгами, кто-то из любви к искусству. Иногда странные такие бывают. Пришла тут одна, говорит, хочу сниматься, на все готова. Ну, окей, начали работать. Уперлась вдруг посреди съемок – не встану так перед камерой и все тут! Так – буду, а так – не буду! Режиссер орет уже – ты актриса! Сказано тебе – раздвинь губы и держи, пока не скажу «стоп», значит, раздвигаешь и держишь! Надо очком в камеру – значит надо очком в камеру! С зажимами своими дома сидите!
Сережа выждал паузу, чтобы прочувствовать культурный шок, который должен был случиться со мной от его раскрепощенности. Не увидев шока, вдруг спросил:
– Ты то замужем?
– Не, давай сначала о тебе. Ты женат?
– Сейчас нет. С последней женой Машкой семь лет прожили.
– Она какая у тебя по счету?
– Третья.
– А дети?
– Сын от первой жены. Шестнадцать лет. Горе мое.
– Что с ним?
– Слабовольный и слишком кайф любит. Весь в отца. Только у отца мозги есть, думать, куда лезть, а куда не надо, а он дурак дураком…. То с травой его менты возьмут, то сам в говно, у друзей каких-нибудь зависнет. Вот папа его то с иглы, то с девки снимает, то с милиционерами идет договариваться. С полюционерами, как они сейчас называются. Беда, в общем…
– А мама его где?
– У мамы новый муж. Строит отношения. Ей не до ребенка. Он у меня болтается. Сейчас собираюсь в клинику его пристроить для наркоманов. Может, там помогут…
– Вам горячее сейчас или попозже? – Официантка «за тридцать» кокетничала с Сергеем изо всех своих дамских возможностей, усиленных средним кулинарным образованием. Ее соусный взгляд состоял из двух недвусмысленных ингредиентов: «какой мужчина!» и «за что этой суке?»
– Несите сейчас, голубушка, – по-барски произнес объект ее вожделения эротичным басом, умопомрачительно ей улыбнувшись.
– Одну минуточку! – Покраснела официантка и ушла, вильнув на вираже откормленным задом, уверенная в его «непокобелимой» сексуальности.
– Вот так всю дорогу отбиваешься? – Посочувствовала я.
– И не говори.…Любят меня бабы…
Увидев счет, Сережа заметно погрустнел.
– Помочь? – Предложила я.
– Нет, нет, у меня хватит, – вскинул он темные брови над очками. – Я тут, кстати, работаю недалеко.
– Это здесь кино снимают про очко в камеру?
– Очко, очки и тапочки…, – засмеялся Сергей. – Нет. У меня есть официальная работа.
– ???
– Есть организация, помогающая заключенным, что называется, находиться в заключении. Поддерживает их морально и материально.
– И о чем пишут?
– Кто о чем. Просят помочь, размышляют, даже стихи пишут. Такие интересные бывают письма…
– А можно посмотреть? Хотя бы некоторые.
– Да не вопрос. Пойдем.
– Сейчас?
– Конечно. Ключи у меня с собой.
Мы вышли из кафе под завистливые взгляды женщин всех возрастов. Пройдя перекресток и две улицы, оказались в ничем не примечательном здании, а затем в полуподвальном помещении, напоминающем застенки НКВД. Сергей впустил меня в одну из комнат за массивной железной дверью с узким зарешетчатым окном под потолком. Внутри комнаты находились три стола. Два завалены бумагами, на третьем чайник и открытая коробка из-под торта с засохшими крошками. Он кивнул на стул и протянул пачку писем.
– Садись, читай.
– Все? – Испугалась я. – Боюсь, я испорчусь от такого количества тюремного фольклора. Дай мне сам самые интересные. Ты же их знаешь.
Он порылся одной рукой в куче писем как курица лапой в навозе.
– Ну, вот это можно. И это. Вот еще хорошее. И вот. И вот. Ну, хватит пока.
Я углубилась в чтение.
Просьбы, немудреные рассказы о быте, такие же незатейливые мысли, кажущиеся их авторам откровениями…
Он протянул мне еще один конверт.
– Вот этот стихи пишет, за убийство сидит.
– Интересно…
Я аккуратно достала из конверта сложенный вчетверо листок в клетку, исписанный почти девчоночьим почерком. Буковки кругленькие, с задранными хвостиками и старательно связанными шнурочками. На листке с одной стороны стихи:
Как странны изменения судьбы,Сначала вроде все идет по плануЗатем удар и ты уже не ты.Бывают у нее свои изъяныВсе дело в том, что главное – понятьЗачем живешь, к чему стремишься, любишь.И наслаждайся днем сегодняшним, кайфуй.Ведь завтра ты его уже забудешь.А не забудешь – грош тебе ценаНе стоит вспять глядеть годам минувшимВедь эта жизнь тебе дана однаЖиви сегодняшним, ни прошлым, ни грядущим.Что помнишь о себе, когда проснулся ты?Лишь то, что память о тебе нарисовалаЕе узоры в нашей голове – простые импульсыНи много и ни мало.Пойми одно, что есть лишь ПустотаИ ты творишь в ней то, что пожелаешьИ может быть свободен лишь тогдаКогда ответов на вопросы ты не знаешь…Я встала со стула, чтобы избежать несварения тюремной поэзии, и почувствовала Сережину руку сзади между ног.
– А это кто разрешал?
– Ты сладкая такая. Попробуй меня, девочка… Не разочаруешься…
Я повернулась к нему лицом.
– А под хвостом тебя не почесать?
– Почеши…, – он взял мою руку, положил себе на гульфик.
Ощущение, что трогаю сквозь мешок овощи. Кабачок и пару спелых помидоров.
– Ты что, трусов не носишь?
– Нет.
– И тебе удобно?