Мужество
Шрифт:
– А меня комсомол мобилизует, Сергей Миронович, на Дальний Восток.
Киров дотронулся рукой до плеча Вальки.
– Молодцом! Смотри не подкачай там, не урони ленинградский авторитет.
И спросил дружески:
– Едешь с охотой?
Валька сам не понимал потом, что с ним случилось в эти минуты, знал только, что случилось большое и хорошее. Он крикнул, восторженно глядя прямо в открытые дружелюбно-внимательные глаза:
– С охотой, Сергей Миронович! Не беспокойтесь, не подкачаю.
Киров постоял
– Ну, ну, желаю успеха, – и пошел дальше, осторожно, но твердо ступая по лесам.
Весь день Валька пел за работой, ощущая в руках виртуозную ловкость лучшего в мире штукатура. Приятно обвевал его весенний ветер, легко и ровно ложилась послушная штукатурка, и с высоты шестого этажа прекрасным казался город.
Валька долго ждал, не пройдет ли Киров обратно. Он думал, что скажет ему: «До свиданья, Сергей Миронович…», а может быть, и еще: «Я вам напишу оттуда, Сергей Миронович». Отчего же нет?
Киров не вернулся, но Валька знал теперь, что напишет. Они оба любили хорошую работу, здесь, на Дальнем Востоке – везде… Ого! Киров знает о мобилизации – значит, дело важное, серьезное… И что бы секретарю райкома сказать сразу: «Тебе поручают ответственное дело! Нужны самые лучшие штукатуры страны!..»
После работы он побежал в райком, ворвался в кабинет к секретарю и сказал требовательно:
– Пиши бумагу. Еду.
Секретарь смотрел удивленно, не узнавая.
– Ах, это ты! – вспомнил он, наконец, и усмехнулся: – Надумал?
Валька вспыхнул.
– Не надумал, а мне Киров посоветовал, понятно? – закричал он на оторопевшего секретаря. – Сергей Миронович Киров мне посоветовал лично и дал поручение – поддержать ленинградский авторитет на Дальнем Востоке. Понятно?..
8
Только что прошел первый весенний дождь. На бульварах блестели влажные пахучие стволы деревьев, с набухающих почек скатывались крупные блестящие капли. Дворники метлами сгоняли воду с тротуаров. А на вокзале грязь была растоптана сотнями людей и черная жижа хлюпала под ногами.
По этой хлюпкой грязи, расталкивая толпу, металась девушка. Она запыхалась, капельки пота проступали над розовым ртом. Рыжеватая прядь волос, откинутая ветром, забавно торчала над маленьким ухом.
На перроне было шумно. Музыканты на разные лады настраивали инструменты. Кто-то по списку выкликал фамилии, взобравшись на вещевую корзину. Здоровые, крепкие, шумливые парни откликались на все голоса, одни серьезно и старательно, другие шутливо.
– Здесь! Здесь! Здесь! – неслось со всех сторон. Девушка остановилась, сжимая в руке обернутый в бумагу цветок. На ее розовых ногтях, как слезы, холодно блестел прозрачный лак.
– Ах, не для меня ли этот цветок?
Она метнулась прочь. Ее оскорбляли веселые лица парней.
Откуда-то сбоку, из густой
– Комсомольское мужество превратит Дальний Восток в богатый и цветущий сад, и в книге социалистических побед ваши имена, имена славных ростовских комсомольцев…
Андрея Круглова нигде не было видно. Она оглядывалась, готовая заплакать, и машинально обрывала бумагу узкими ломкими пальцами.
Совсем рядом прозвучал нарочито громкий голос:
– Это кого провожает такая хорошенькая?
Она снова метнулась прочь и увидела прямо перед собою Андрея Круглова, его напряженные глаза, его побледневшие губы.
– Дина, наконец-то!
Перед ними расступались без слов. Смотрели вслед – такая красивая пара. Они шли рядом, никого не замечая. Они с ужасом ждали конца. Неделя… одна скупая неделя… И если бы неделю назад он не пришел в контору за справкой, они так и не узнали бы друг друга. И вся неделя прошла под давлением гнетущего страха, что вот еще пять дней… еще четыре… три… еще два дня… один день… и все оборвется.
– Я буду телеграфировать с дороги. Как только устроюсь, пошлю молнию… Я буду так ждать тебя…
Кажется, был сигнал, все хлынули к вагонам. Оглушительно рявкнул оркестр, медные тарелки нестерпимо лязгали.
Дина вспомнила про цветок, сказала:
– Это сирень… еще парниковая…
Он не успел поблагодарить. Из окон вагона кричали:
– Андрюша! Андрей! Круглов!
Налетел сзади секретарь горкома Шадрин.
– Что за беспорядок? Для кого сигнал?
Он осекся, взглянув на побелевшее лицо Дины, и так же внезапно исчез.
Они неумело поцеловались у всех на виду. Кто-то в окне громко чмокнул. Андрей пошел к вагону, спотыкаясь. Дина говорила торопливо:
– Пришли фотографии. Напиши про город, про квартиру, про все… обязательно фотографии…
Он бессмысленно повторял:
– Я буду телеграфировать с дороги.
Из вагонов кричали «ура». Шадрин выкрикивал лозунги, размахивая кепкой.
Поезд дернулся и пошел.
Дина бежала вдоль перрона, крепко стиснув пальцами разодранную оберточную бумагу.
Андрей высовывался из окна, пока заворот рельсов не оборвал прощанья.
В вагоне уже пели:
Джим, подшкипер с английской шхуны,Плавал двенадцать лет…Пахла сирень.
Тимка Гребень подошел, мягко обнял Андрея и разжал его пальцы. Пахучая ветка, по-тепличному безжизненная, склонилась на край стакана.
Андрей отвернулся, растроганный вниманием товарища.
А Тимка заговорил, будто ничего не замечая:
– Андрюшка, пойдем к ребятам! Унывают некоторые, надо подбодрить.
И они пошли подбадривать.