Мужество
Шрифт:
– А вы где работали? – спросил Сема.
– Кладовщицей в инструментальной, – неохотно ответила Лидинька и тотчас же заявила: – Но я ни за что не стану кладовщицей, я буду строить!
Пропустив обед, они все вместе отправились ужинать. И снова Сема рассказывал, забывал есть, размахивал вилкой.
– Если вы думаете, что вам будет легко, лучше вылезайте на первой станции и езжайте домой, – говорил он. – Трусливым людям у нас нечего делать. У нас еще ничего нет, у нас плохо с кормежкой и плохо с жильем. Но если вы понимаете, ради чего надо пережить трудности,
– Да, да! – поддакивала Гроза Морей, и щеки ее горели.
Иван Гаврилович наблюдал за нею и нежно покачивал головою – та ли это ворчливая женушка, которой вечно всего не хватало?
– А вам, – говорил Сема, держа Танюшу за руку, – вам предстоит такая задача, какой вы себе и не представляете! Вы ведь что? Жена, домохозяйка, мамаша – и все? В Ленинграде это немного, но у нас – о! у нас домохозяйка – это и хозяйка всего города! Благоустройство города – вы понимаете, что это значит? И вы должны сунуть нос в магазин, и в помойку, и в уборные, и в баню, и везде, и пустить в ход всю свою женскую логику, чтобы добиваться чего нужно, и посадить цветочки, и чтобы на помойках сделали крышки, и чтобы уборные вовремя чистили, и чтоб в магазинах были весы, и порядок, и гигиена всякая… Ну, я не знаю что, но вы сами увидите, – женщине у нас такой почет, такая работа!..
– А вы! – обратился Сема к Лидиньке и схватил ее за руку другой рукой. – О! Вы, конечно, выйдете замуж, и будете работать, и будете украшать собою весь город!
Лидинька покраснела.
– Нет, вы не должны краснеть. У нас семейный вопрос – это вопрос жизни и смерти. У нас семья – это общественное дело. Нам нужны семьи, нам нужны дети – разве может быть город без прироста населения?
Лидинька покраснела еще пуще.
– Дело в том, – сказал Сема и сам покраснел, – дело в том, что я женюсь! Я сам еду жениться!
– А вот это придется спрыснуть, – сказал Иван Гаврилович и заказал бутылку вина. – Кто же ваша невеста?
– Моя невеста! – воскликнул Сема в экстазе. – О, моя невеста!..
Вопреки ожиданиям, он не нашел слов.
– Значит, погуляем на двух… – начал было Иван Гаврилович, но Лидинька толкнула его ногой под столом и сделала такие страшные глаза, что он смолк.
Сема вспомнил о вещах и побежал смотреть, не украли ли их. Лидинька посмеялась над ним:
– Много же вы накупили для семейного обзаведения!
– Я? – вскричал Сема. – У меня не хватило бы денег на восьмушку того, что я везу. И неужели я мог думать только о себе? Или вы думаете, что раз меня послали лечиться, так я лежал на пляже и ковырял в носу? По моим докладам три комсомольские организации приняли над нами шефство и послали подарки. Трусики, майки – раз, музыкальные инструменты – два, спортивные принадлежности – три. А потом я пошел в «Друг детей» и сказал: «Что же, вы будете сидеть сложа руки, и вам нет дела до наших будущих молодых граждан?!» Уверяю вас, я сумел их убедить, они послали со мной тысячу метров полотна, пять детских ванночек и еще кое-какую мелочь.
Лидинька хохотала. Гроза Морей в восторге обняла Сему, и конец вечера они так и просидели
– Девушка, ты еще сбежишь от меня с чужим женихом, – добродушно сказал Иван Гаврилович.
– А неужели мне всю жизнь с тобой сидеть, со старым чертом? – откликнулась Гроза Морей. – В комсомольском городе да не завести комсомольца!
– Так ты хоть до места доберись…
– А вдруг на месте будет некогда?
Лидинька с удовольствием заметила, что Танюша ни разу не рассердилась на мужа за всю дорогу.
– Да, уж на месте будет некогда! – серьезно поддержал Сема.
На второй день разговоры носили более конкретный характер, – уже решалось, как взяться Грозе Морей за благоустройство бараков, шалашей и магазинов, где работать Лидиньке, как организовать стрелковый тир, в котором Лидинька должна стать инструктором. Уже волновался Сема, где бы достать ружья, и жалел, что не подумал о них в Одессе и в Москве, и решил, что сразу по приезде в Хабаровск отправится с Лидинькой добывать ружья.
На третий день снова начались рассказы о стройке, о героях, о забавных случаях… Скольких комсомольцев они уже знали так хорошо, как будто работали бок о бок с ними в тайге и грелись вместе у костров!
А имени Коли Платта они так и не слыхали. Лидинька боялась спрашивать сама и запретила спрашивать другим. Ее томили предчувствия. Нет, нет, она ничего не хотела знать. Она едет строить, она хочет строить, она не хочет печалей… Приедет, все увидит сама.
Она не отпускала от себя Сему. Она по привычке кокетливо смеялась над ним – такой бровастый, такой глазастый, такой хвастун! Впрочем, она прекрасно знала, что если Сема и привирает, то привирает от чистого сердца, от желания захватить и потрясти слушателей.
Лидинька познакомилась в поезде со многими дальневосточниками: командирами, рабочими, хозяйственниками, инженерами, моряками, летчиками. Они все охотно рассказывали про Дальний Восток и, видимо, тоже привирали. Но хотя они и поругивали край – кто за отдаленность от культурных центров, кто за жилищные трудности или за другие местные беды, Лидиньке было ясно, что любят его все. Это была особая любовь, рожденная в победах над трудностями, укрепленная личным участием в созидании края, – а поэтому очень крепкая и ревнивая. Как бы ни ворчал человек (он имел на это право, он ворчал на самого себя), он не допускал даже сомнений в том, что край – замечательный, исключительный, наиболее интересный, наиболее достойный любви и почтения.
Одним из пристрастий дальневосточников были патефоны. В каждом вагоне везли по несколько патефонов. С утра до ночи то тут, то там звучала музыка. Сема тоже вез патефон и целый ящик пластинок, которые он, по собственному признанию, «и получил, и отобрал, и так взял». По вечерам в вагон-ресторане танцевали, не обращая ни малейшего внимания на толчки вагона.
Здесь-то и произошло знакомство с Диной Ярцевой.
Лидинька первая заметила красавицу и указала на нее другим. Красавица была весела и кокетлива; она танцевала без передышки. Ее спутник казался влюбленным до потери разума.