Мужчина в пробирке

Арсеньева Елена

– Не мешай, Чико, – отмахнулась она. – Это мысли вслух. А может, это судьба? По принципу: все, что ни делается, – к лучшему?

– Какой я вам Чико? – уныло вздохнул Володька. – Конечно, у вас пистолет, можно всяко оскорблять…

– А кто же ты? Самый настоящий «чико». Это никакое не оскорбление. Чико по-испански – мальчик. Чика – девочка. А ты – Чико… Фамилия твоя – Мальчиков. Даже в этой фамилии слово «чико» есть! Да и сам ты мальчишка.

Он взглянул на нее через плечо.

Она

сняла плащ и сидела в синей маечке и короткой юбке, облокотясь о стол, переплетя ноги… Ноги Володька мигом отметил и поставил им «пять» с двумя плюсами – по плюсу для каждой ноги. И глаза ее зеленые смеялись.

Володька уставился на очередную бутылку, но все видел эти глаза и ноги…

– Слушайте, а как же вы не заметили, что я ваш чемодан взял? – спросил он нерешительно. – Еще в аэроэкспрессе могли обратить внимание…

– И не говори, – вздохнула она. – Глупо до крайности. Но у меня же были телефонные переговоры, очень важные! Я как начала беседу на платформе, так только на Ярославском и закончила. Ничего не замечала! Такие дела… У нас в газете главного внезапно сняли, и как раз вчера решалось, кого на его место поставить. Есть один придурок, который без мыла лез на эту должность, и мы собирали массы, чтобы этого ни в коем случае не произошло, понимаешь?

– А, этот ваш Петр Петрович, да? – робко спросил Володька.

– Ух ты, какой ушастый, Чико! – усмехнулась она. – Но это неплохо, что ты такой. Да, Петьки мы все здорово боялись, потому что Петька – потаскун, каких свет не видывал, и если ты с ним не спишь, то вообще не можешь ни на что рассчитывать – ни на задания интересные, ни на место под свой материал в номере, ни на должности. Типичное мачо-чмо. Но теперь… теперь я его уделаю!

Володька вновь оглянулся. Она с нежностью смотрела на уже закрытые бутылки.

У него аж в горле чесалось, так хотелось спросить – что в этих пробирках, и точно так же хотелось узнать, почему бумаги исписаны какими-то каракулями, но он помалкивал. Крылатая фраза «кто-то слишком много знал» так и порхала над ним, зловеще трепеща виртуальными крылышками.

– И не любопытный… – пробормотала она за его спиной, словно опять говорила сама с собой.

Володька закрыл последнюю бутылку и оглянулся.

Она рассматривала его с головы до ног – буквально по миллиметру: тщательно, скрупулезно, оценивающе.

Под этим взглядом у Володьки вдруг часто застучало сердце.

Он нагнулся и начал укладывать бутылки в чемодан, тщательно перекладывая их папками и газетами. Застегнул молнию, поставил чемодан, искательно заглянул в зеленые глаза.

Она смотрела на него неподвижным взором, трогала длинным указательным пальцем медную серьгу в ухе. На пальце было толстое кольцо, тоже медное, а ноготь был обломан.

«Упасть на колени, молить, чтобы не убивала, руки ей целовать… Это кольцо и этот ноготь…»

– Отлично, – кивнула

незнакомка. – Теперь пошли в прихожую. Тащи туда сумку.

Володьку вновь затрясло от ужаса.

В прихожую? Она его там и застрелит?!

Володька побрел, еле передвигая ноги.

– Открой дверь, – скомандовала она.

– Какую? – испуганно оглянулся он.

– Входную, какую же еще, ты что, совсем одурел?

Входная дверь, впрочем, была не закрыта, а лишь слегка прикрыта.

– Выгляни на площадку, – приказала зеленоглазая. – Да не вздумай чесануть вниз – пуля тебя догонит!

Честно говоря, у Володьки и мысли о бегстве не возникло. Как-то, почему-то она не пришла ему в голову. Хотя, наверное, должна была…

Он покорно выглянул – да так и ахнул. На площадке возле двери стоял его чемодан! Она его привезла!

– Ой, – сказал Володька, оглянувшись.

– Что с тобой? – хихикнула она. – Глазам своим не веришь? Бери законное добро, тащи в кухню.

Володька радостно потащил. «Тетка» прикрыла дверь и пошла за ним.

– Ну, давай открывай, – велела она. – И выгружай все на стол, я жутко проголодалась от злости! Я тебе помогу.

Она сунула пистолет в карман плаща, повесила его на кухонную дверь и принялась выкладывать на стол Володькины покупки, деловито при этом распоряжаясь:

– Вот это – в холодильник, это еще полежит, это – выкинуть, а это надо срочно съесть… черешню и помидоры помой, мятые – на стол, крепкие – в холодильник, потом их съешь…

«Потом, – размышлял Володька, – значит, она меня убивать не будет? Просто поест – и уйдет? Уйдет – со своими пробирками и бумагами?»

В голове у него зашумело при этой мысли… от радости? Ну да, наверное, от радости, от чего же еще?

Стол был накрыт за две минуты. Она откуда-то вытащила большое-пребольшое зеленое стеклянное блюдо – Володька его никогда не видел! – и разложила на нем всю еду вперемежку: переспелую черешню, мятые помидоры, колбаску кровяную, крупно накромсанную, и так же небрежно нарезанную несоленую козью брынзу.

Володька чуть слюной не захлебнулся, до того аппетитно, до того вкусно это выглядело – честно, мама никогда так стильно и эффектно не накрывала на стол! – но чего-то все же не хватало…

Вина! Конечно!

– Может быть, вы хотите выпить? – спросил он робко.

– Отлично! – Она потерла руки. – Достань бокалы.

Володька начал было осторожно вытягивать из шкафчика хрупкие хрустальные бокалы на тонких ножках, но гостья фыркнула:

– Какая пошлость! Вон те толстые стаканы достань. И штопор, где штопор?

Она была какая-то немыслимо проворная. Володька еще голову в ее сторону поворачивал, а она уже и штопор нашла, и открыла бутылку «Одесского десертного», и налила им обоим по полстакана, и, критически оглядев стол, начала было садиться, но спохватилась: