Музей

Ломов Виорэль Михайлович

– Вот, на той неделе пропали две вазы, – Салтычиха кивнула на Шувалова.

– Ну и сволочь же ты! – бросил Шувалов Салтычихе и вышел, хрястнув дверью.

– Пантелеев! Его больше в музей не пускать!

– Даже с экскурсией?

– Даже с экскурсией! Шувалова, как ты жила с таким?

Приехал…

– Приехал! – ужасным шепотом прошипела из входной двери Шенкель. – Мэр приехал!

Салтычиха зыркнула по сторонам. Холл тут же опустел. Остались четверо: директор, Салтычиха, Элоиза и я.

Директор придержал меня за рукав. Хороший сигнал. Видимо, меня ждет повышение. Чем-то я ему импонировал.

Вошел мэр в сопровождении свиты.

Мэр был деловит. Ему сегодня еще предстояло побывать на трех рухнувших и сгоревших объектах, пяти стройках, презентации казино «С бодуна», закладке часовни, на выставке детского рисунка, в прокуратуре, а вечером на балете» Копеллия». Досужие языки еще приписывали ему интимную связь с примадонной то ли оперного, то ли театра оперетты, но это они напрасно, поскольку у мэра не оставалось даже нескольких минут для этого. Он поздоровался с каждым за руку. Огляделся по сторонам, что-то соображая.

– Так! – сказал он, потирая руки. – Очень хорошо. Вот тут и соорудите, – обратился он к своему заму по культуре.

Он взял Верлибра под руку, провел его в угол и сказал:

– Вот здесь мы планируем поставить киоск с шапочками и пакетами «Гринпис». А там я вам привез ко Дню, как и обещал, шапочки и значки.

Мэр стоял сытый, довольный собой и готовый к продолжению такой жизни. Постояв, он отъехал дальше по своим делам. Зам по культуре остался и пошел с Верлибром по этажам, засвидетельствовать свое почтение музейным потребностям. Он всё время кивал головой и как иностранец повторял: «Да-да-да!..да-да-да!..» – и ни разу не сказав «нет», распрощался.

– Уехал! – ужасным шепотом прошипела от входа Шенкель.

– Теперь до следующего года можно и расслабиться, – сказала Салтычиха. – Чего-нибудь пообещал?

– Всё. Но это хуже, чем ничего, – ответил Верлибр. – Из ничего и не выйдет ничего, а из всего неизвестно чего ждать. Утром надо вовремя открыть двери, а то снесут. Граждане знают, что будут бесплатные шапочки и значки.

Я не заметил в них обоих особого напряжения от встречи, значит, он действительно для них был общим местом. Всё равно, выкатили бы пивка для расслабления, что ли. Был бы Шувалов директором, точно выкатил бы. Потому и не директор.

Пиво не выкатили, а послали всех сотрудников музея выносить мусор. Через три часа все мусорные контейнеры были переполнены, и Салтыков никак не мог дозвониться до соответствующих служб, чтобы они скорей вывезли их на свалку.

Я теперь знаю, что мне делать…

– Я теперь знаю, что мне делать, – сказала Элоиза, глядя на Салтычиху.

– Ты на что намекаешь? – вздохнула та и подошла к окну. Кряхтя, она взгромоздилась на подоконник. – О, народу сколько! Как бы нам, к чертовой матери, не снесли двери. Пора открывать.

Где там Пантелеев?

Мы все влезли на громадный подоконник и отодвинули портьеру. Сверху всё было отлично видно. Вся площадь перед музеем кишела людьми. Толпа, предчувствуя скорое начало празднества, гудела и билась о серые стены здания, как волна. Снизу неслись крики, смех, музыка. Больше всего было подростков и пенсионеров.

– Гражданам всё равно что, – сказал я, – демонстрация или гулянка, лишь бы вместе побыть.

– Им-то зачем значки, пенсионерам? – спросила Элоиза.

– Им шапочки нужны, от солнца, – разъяснила Салтычиха.

Пантелеев открыл дверь. Толпа хлынула в музей.

– Началось! – Салтычиха перекрестилась.

– Какая панорама! Сюда бы Эйзенштейна, – сказал появившийся откуда-то Федул Сергеевич, театральный критик и вообще не чуждый искусству человек.

Мы спустились на первый этаж. Внизу, на возвышении, как на лобном месте, стоял директор. Под ним выстроилась очередь за сувенирами.

Ко Дню открытых дверей музея в залах первого этажа была сооружена выставка, наглядно представляющая стремительное восхождение человека от первобытного состояния до современного.

Первый зал занимало жилище первобытного человека: громадный ствол могучего дерева, толстые лианы, пещера, посередине ее костер, шкуры, бивни, дубины… Гражданам почему-то этот зал нравился больше других и они по два-три раза возвращались в него. Ближе к обеду некоторые посетители уже не в силах были сдерживать себя, залезли на дерево и повисли, раскачиваясь, на лианах, а в пещере, разлегшись на шкурах, пили пиво и пепси, стучали дубинами по бивням и, врубив на всю мощь магнитофоны, пели дурными голосами. Словом, горожане вполне чувствовали себя в своей тарелке.

– Сколько на завтра будет работы! Сколько работы! – то и дело восклицал Салтыков.

– Да не стони ты! – прервала его супруга. – Ты, что ли, будешь работать? Расстонался! Уберут, не в первый раз.

– И дай бог, не в последний, – вздохнул Верлибр. – Единственный источник поступлений остался. Ты, Василий Иванович, смотри, не забудь в смету включить подвал и чердак.

День открытых дверей музея закончился в шесть вечера, и двери закрыли. Допоздна приводили здание в порядок. Все по домам разошлись после десяти часов.

С утра все собрались у Верлибра. Скоробогатов представил смету убытков, нанесенных музею праздничными толпами. Директор просмотрел ее, ткнул пальцем:

– Добавь также туалет на втором этаже и душевую в фондах. И всё умножь на два.

– На два? Не дадут.

– Дадут-дадут. Они как раз все заявки на два и делят.

2. Тюрьма

Тут Скоробогатов вспомнил…

Тут Скоробогатов вспомнил, что сегодня приезжает фотохудожник Перхота с выставкой.