Мутанты
Шрифт:
– Ну, хохлы, вы у меня попляшете! Я вам все припомню! Схватите вы у меня казачьих нагаек!
Таможенный храм не рухнул, и стена устояла, несмотря на то, что все присутствующие на границе и бодрствующие в тот предутренний час явно ощущали, как вздрагивает под ногами земля. Поэтому оба жреца отправились спать в самое прохладное и обдуваемое место, в свои святилища – на смотровые площадки, каждый под свой флаг.
Вовченко к службе относился с особым прилежанием, поэтому проснулся по внутреннему будильнику в седьмом часу, умылся, привел себя в порядок и, переодевшись в чистые
– Кыш! – Вовченко спихнул птицу.
И вот, провожая ее взглядом, узрел изменение в привычном пейзаже: показалось, на государственном флаге всего две полосы. В любом состоянии Шурка точно помнил, что должно быть три и было всегда три. А тут вроде всего две и непонятного цвета, поскольку в глазах еще рябит с похмелья. Вовченко всегда отличался пытливым умом, поэтому сначала сам попытался разобраться в столь неожиданном явлении, а потом растолкал спящего тут же, на площадке, новообретенного отца:
– Батя, посчитай… Сколько полос на государственном флаге?
– Что их считать? – пробурчал тот. – Я их никогда не считаю. И тебе не советую. Мне так все равно…
Перевернулся на другой бок и уснул.
Тогда Вовченко потарабанил в стенку, разделяющую смотровую площадку на две части:
– Мыкола? Брат? Ты спишь?
Тот, видимо, тоже проснулся, собирался на службу и зубрил мову, поскольку ответил по-украински:
– Ну що тоби треба?
– Посчитай, сколько полос на твоем флаге?
– А на кой тоби? – удивился и сбился с правильной мовы Волков.
– Ты посчитай! Это тренинг такой, проверка на остроту внимания.
Волков помолчал с минуту, похоже считал, а потом сказал:
– Богато…
– Как богато? Две или три?
– Та вин весь полосатый, – после паузы отозвался Мыкола.
– Американский, что ли? Как матрасовка?
– Та ни… Вроде меньше… Три, можливо – четыре…
– Сколько должно быть?
– Та шо ты пристал, Шурка? У мене голова як чугун…
– Сдается мне, брат, – сказал Вовченко, – мы ночью таможни перепутали. Ты стоишь на моей, а я на твоей.
– Ну и шо? Мы ведь с тобой братья. Шо нам делиться – твоя, моя…
– Проснись, Мыкола ! Ты в чужом государстве!
– У чужому? – должно быть, проснулся тот. – А як же ж отличить?
– Да протри глаза и на государственный флаг посмотри! Волков смотрел и соображал несколько минут, после чего отозвался голосом почти трезвым:
– И верно, триколор… А я ведь на украинской таможне служу. Значит, должен быть жовто-блакитный.
– Ну, наконец-то! – облегченно вздохнул Шурка. – Давай быстро меняться!
– Не успеем! – встревоженно сказал Мыкола. – Машина пана Кушнера подъезжает… Пошли на посты! Может,
Волков сбежал на КПП и едва успел открыть ворота и поднять шлагбаум. Однако джип проехал и остановился в контрольной зоне. Сильвестр Маркович не соизволил даже выйти из машины – значит, не простил еще обиды. Но с другой стороны, и флага видеть не мог. Он опустил стекло и, не отнимая трубки от уха, хмуро спросил:
– Батько Гуменник не проходил?
– Ни, Сильвестр Маркович, ни було! – Мыкола подбежал к джипу. – Усю ночь на посту…
– А голова администрации? С мистером Странгом?
– И их не було!
Кажется, депутату было сейчас не до государственных флагов: глаза красные, как у карася, мешки под глазами и небритый – тоже будто с похмелья. Он толкнул в спину водителя, машина тронулась, однако снова затормозила. И на сей раз распахнулась дверца – снизошел!
– Слухаю, Сильвестр Маркович! – подскочил Мыкола.
– Чуть не забыл, – глядя мимо, сказал тот. – Говоришь, жена у тебя незаконная? И потому воспитывать ее ты не мог?
– Точно так, Сильвестр Маркович! Незаконня и беззаконня, як усе москали. А якая развратная, Сильвестр Маркович!
Пан Кушнер расстегнул кожаную папку, порылся в бумагах и вдруг извлек знакомую Волкову тоненькую книжицу:
– Поздравляю с законным браком, – и протянул ему эти корочки. – Теперь воспитывай жинку как полноправный супруг.
Башка с похмелья еще соображала с опозданием, слова воспринимались, как эхо, поэтому сработал обыкновенный хватательный рефлекс. Депутат захлопнул дверцу и поехал в сопредельное государство, а Мыкола стоял со свидетельством о браке и чувствовал, как цепенеет мысль и спину лижет не знобкое дуновение – обжигающий студеный ветер леденящего предчувствия.
Он очнулся оттого, что Вовченко толкал его в грудь:
– Мыкола? Мыкола!
Тот наконец-то оторвал взгляд от книжицы, но реальность еще не воспринималась. А машины пана Кушнера в пределах видимости уже не было.
– Быстро меняемся местами! – торопил Шурка. – Пока никто не заметил! Ты чего это, брат? Иди на свою таможню, а я на свою!
Волков давно заметил необычное качество своего сознания: в самые критические, безвыходные моменты, когда уже небо чудится с овчинку, когда разум уже не в состоянии спасти положение и отчаянно пищит, словно придавленная мышь, комбинации созревают в мгновение ока. И тут произошло то же самое. Еще не понимая, зачем и что из этого получится, он обнял новообретенного брата и сказал прочувствованно:
– Как хорошо, что мы нашли друг друга!
А сам незаметно сунул свидетельство о браке в нагрудный карман возбужденного Вовченко.
– Хорошо, хорошо… – пробормотал тот, – разбегаемся! – И пошел на досмотровый пост.
А встав под флаг своего государства, он, хоть был похмельный и маловосприимчивый к окружающей среде, испытал странное чувство, будто вроде все то же кругом и одновременно – не то. На флаг посмотрит – российский триколор, и пограничные столбы с двуглавыми орлами на то же указывают, но оглядится – вроде как-то все не так, некое искривление пространства наблюдается, частичная утрата ориентации.