Муссон
Шрифт:
— В крепости аль-Ауфа найдется довольно цепей для всех его людей. В этом есть своя справедливость.
— По словам доктора Рейнольдса, мой отец еще два месяца не будет в силах перенести плавание. Я предлагаю вам погрузить пленных на «Йомен» и отвезти их в Коломбо. Там вы продадите их губернатору ВОК и вернетесь сюда к нам. Тем временем я отправлю захваченную дау на юг, к островам Глориетты, чтобы привести «Овечку». В Англию вернемся в конвое. При попутном ветре и милостью Божией мы сможем еще до Рождества бросить якорь в Плимуте.
На
Том вместе с Рейнольдсом в крытом пальмовыми листьями лазарете, который разбили под деревьями, навещал раненых моряков, надеясь немного подбодрить их. Двое уже умерли: их раны загноились, и началась страшная газовая гангрена, но четверо достаточно поправились, чтобы вернуться к своим обязанностям на корабле, и доктор Рейнольдс считал, что скоро к ним присоединятся и остальные.
Том вышел из лазарета и остановился, глядя на пленников, которые плелись к поджидающим их шлюпкам. Он испытывал некоторую неловкость при мысли о том, что отправляет этих людей в пожизненное рабство. Голландцы не самые мягкие хозяева — Том помнил, что рассказывали ему отец, Большой Дэниел и Аболи о своем пребывании в голландской крепости на мысе Доброй Надежды. Но он утешал себя тем, что не один принял такое решение: отец согласился и властью, данной ему королевской лицензией, подписал распоряжение об их отправке, а капитан Андерсон определенно радовался дополнительной прибыли. В конце концов, это ведь кровожадные пираты. Том подумал о маленьком Дориане, обреченном на такую же участь, и его жалость к пленникам растаяла.
Тем не менее он поспорил со старшими и убедил отца и капитана Андерсона исключить из числа приговоренных к рабству женщин и детей. Этих несчастных оказалось пятьдесят семь, в их числе — младенцы всего нескольких месяцев от роду. А среди женщин некоторые были на последних месяцах беременности.
Пять из них предпочли последовать за мужьями в рабство, нежели расстаться с ними. Остальные останутся в крепости, пока не найдется корабль, который перевезет их на Занзибар.
Том уже хотел отвернуться, когда увидел среди пленников знакомое лицо и серебряную бороду Бен-Абрама.
— Приведите ко мне этого человека, — крикнул он охранникам, и те вывели араба из рядов и потащили к Тому.
— Чтоб вы лопнули, — отругал их Том. — Он старик. Обращайтесь с ним вежливо.
Потом он обратился к Бен-Абраму:
— Как такой человек, как ты, оказался с аль-Ауфом?
Бен-Абрам пожал плечами.
— О больных надо заботиться везде, даже в шайке преступников. Когда ко мне обращался человек с просьбой о помощи, я никогда не спрашивал, добрые или злые дела он творит.
— Значит, ты лечил франкских пленников аль-Ауфа не хуже, чем истинных верующих? — спросил Том.
— Конечно. Такова воля Аллаха, Всемилостивейшего.
— Ты заботился о моем брате? Утешал его?
— Он славный мальчик, твой брат. Я делал для него что
Том поколебался: ему предстояло нарушить приказ отца. Тем не менее он принял решение.
— Этим ты заслужил свободу. Я отправлю тебя на Занзибар с женщинами и детьми. — Он повернулся к охранникам. — Пусть с этого человека снимут цепи, потом снова приведите его ко мне. Он не поплывет на Цейлон с остальными разбойниками.
Когда Бен-Абрам, освобожденный от цепей, вернулся, Том отправил его помогать врачу в импровизированный лазарет под пальмами.
На следующее утро ушел «Йомен», нагруженный живым товаром, и Том с берега смотрел ему вслед, пока корабль не исчез на восточном горизонте. Он знал, что капитан Андерсон излишне оптимистичен, рассчитывая за два месяца пересечь Индийский океан до Цейлона и вернуться.
— Чем дольше он будет отсутствовать, тем больше времени будет у отца, чтобы поправиться, — прошептал Том, складывая подзорную трубу, и подозвал шлюпку.
И как только вошел в каюту на корме, сразу понял, что отцу хуже, чем было несколько часов назад, когда он его оставил.
В каюте стоял тяжелый запах болезни, Хэл был беспокоен, его лицо раскраснелось. Он снова впал в беспамятство и начал бредить:
— По мне ползают крысы. Черные крысы, мохнатые…
Он замолчал, потом закричал и начал бить кого-то невидимого. В панике Том отправил шлюпку на берег за доктором Рейнольдсом.
Потом наклонился к отцу и коснулся его лица. Кожа была такой горячей, что он удивленно отнял руку. Аболи принес холодной воды, и они сняли с похудевшего Хэла — жар пожирал его плоть — простыни. Когда открылись обрубки ног, в каюте сильнее запахло разложением, так что Тома едва не стошнило.
— Пусть врач поторопится! — крикнул он и услышал, как его приказ передают на шлюпку. Аболи и Том обмыли сжигаемое лихорадкой тело и обернули его влажной тканью, чтобы сбить жар. Том почувствовал облегчение, когда наконец по коридору прошел доктор Рейнольдс и торопливо подошел к Хэлу. Он снял повязки.
Зловоние в каюте сразу стало сильнее.
Том стоял за врачом и с ужасом смотрел на обрубки отцовских ног. Они распухли и приобрели лилово-красный цвет, черные стежки швов почти скрылись в распухшей плоти.
— Ага, — проговорил доктор Рейнольдс и наклонился вперед, принюхиваясь к ранам, как гурман ловит аромат хорошего кларета. — Отлично созрели. Можно снять швы.
Он закатал рукава и попросил принести оловянную миску.
— Подставь под обрубкок, — сказал он Тому. — А ты держи его крепче, — велел он Аболи, который наклонился над Хэлом и мягко взял за плечи своими большими руками.
Рейнольдс крепко взялся за конец одной сделанной из кишки нити, торчавшей из алых краев раны, и потянул. Хэл напрягся и закричал, на его лбу выступил пот. Черная струна выскользнула из раны, и оттуда хлынул поток зелено-желтого гноя, густого, как масло; он полился в миску. Хэл упал на подушки и потерял сознание.