Мусоргский
Шрифт:
Стасов, приподняв кресло, оттащил его в угол и там, опершись на спинку, остановился в ожидании:
– Ну-с, что ж вы скажете, господа?
– Вам, Владимир Васильевич, должно быть известно, что, кроме капеллы графа Шереметева, я преподаю в кадетских корпусах, в Смольном, в училище правоведения и силы мои весьма ограниченны…
– Тем более надобно их использовать так, чтобы труд ваш явился памятником всей вашей жизни!
Ломакин помолчал.
– Столько вопросов вы подняли, что одним своим умом уразуметь не могу. И не понимаю, признаться, как
– Например? Какие?
– Вот о деньгах, к примеру. Без них начинать невозможно, а откуда взять – источника я не вижу.
Балакирев, до сих пор молчавший, подал свой голос:
– Ваше имя, – сказал он, – привлечет и других. Найдутся благородные люди искусства, которые согласятся работать бесплатно.
– Как бы там ни было, а деньги нужны все равно. Переписка нот, секретарь, казначей, наем помещения…
– Помещение достанем, – перебил его Стасов.
– …покупка нот, пособия, инструменты… Нет, это только кажется, что оно просто, а я по горькому опыту знаю, сколько тут забот и расходов. – Он остановился, как будто прикидывая в уме, сколько все должно стоить; но заговорил о другом: – Вот вы об оркестре еще помышляете. Дело благое, без оркестра нельзя. А музыкантов где добыть?
– Я с университетским кружком любителей музыки связан, – ответил Балакирев. – Есть еще кружок любителей симфонической музыки. Можно бы их соединить в один.
– Стало быть, по замыслу вашему, он должен противостоять оркестру Русского музыкального общества? Но у них дело солидное, крупное, и во главе стоит такой всемирно признанный музыкант, как Антон Григорьевич Рубинштейн.
Нет, всем своим отношением Ломакин показывал недоверие к тому, что они затевали. Это был человек не их мира, не их темперамента и притязаний, но завоевать его на свою сторону было необходимо. Стасов взял это на себя.
– Гавриил Якимович, вы когда-нибудь фортепьянную игру Милия Алексеевича слышали? – спросил он.
– Не имел чести. – Будучи, однако, добросовестным, он добавил: – До меня, впрочем, доходили слухи, очень для Милия Алексеевича лестные.
Балакирев независимо пожал плечами, отвергая эту косвенную похвалу.
– Известно ли вам, – продолжал Стасов, – что в доме Улыбышева был постоянный оркестр и господин Балакирев долгое время им руководил? Только гнусные наши столичные условия мешают ему развернуть свой талант в полную силу.
Ломакин кивнул недоверчиво. Можно было простить горячность человеку, который печется о своем друге, но ему, испившему полную чашу разочарований, не пристало увлекаться и верить, не имея к тому убедительных доказательств.
Тут Балакирев сам обратился к нему.
– Гавриил Якимович, – запальчиво начал он, – хоть вы для нас и образец художника русской складки и, начиная новое дело, мы хотели, чтоб его украсило ваше имя, но, если не удается убедить вас, будем действовать сами, взяв на себя всю ответственность. От цели своей мы не отступимся.
Казалось, это разрыв. Ломакин встал, выпрямился, задумчиво тронул усы и разгладил баки.
– Я, господа, кажусь
Видя, что дело может провалиться, Стасов подошел ближе к нему и с обычной своей горячностью заговорил:
– Гавриил Якимович, вы ведь не только мастер хорового искусства, но и артист! Дело, которому вы себя посвятили, отгорожено от мира стенами шереметевского дворца. Мы обратились к вам потому, что ваше участие нам нужно, но в не меньшей степени оно необходимо и вам. Мы, представители нового направления, хотим придать вашей работе подобающий размах. Разве можно от этого уклониться, уйти от такой большой и почетной задачи?
Ломакин, собиравшийся было попрощаться, сел снова. Разговор возобновился. Его убеждали оба, а он, сопротивляясь, стараясь не поддаться на уговоры, уступал медленно и неохотно.
– Не невольте меня, господа, – просил он. – В мои годы не пристало действовать очертя голову. Душою я с вами, но верить в успех начинания не могу: всё пока висит в воздухе и ничего реального нет.
– Хорошо, – решил Стасов, – мы встретимся снова, когда у нас будут более убедительные для вас доводы.
Он проводил его и предупредительно, как заботливый хозяин, подал Ломакину шубу.
– Значит, увидимся непременно, – вдогонку сказал он.
Вернувшись в комнату, Стасов заявил с непререкаемой убежденностью:
– Наш, наш! Пойдет с нами, увидите.
Балакирев мрачно ходил из угла в угол. При этих словах он только недоверчиво покачал головой.
– Ох, и затрещит почтенное Русское музыкальное общество, и жару же мы им зададим! Предвижу, как вы становитесь за пульт дирижера. Предвижу день, когда зазвучат для широкой публики Глинка и Берлиоз, Даргомыжский и Шуман. А Мусорянин? А Кюи? А ваши творения?
Балакирев морщился, недовольно пожимал плечами, но унять Стасова было невозможно. Твердо решив, что дело удается, он уже соображал, что надо в ближайшее время предпринять и к кому обратиться за помощью.
– Вы оркестром займитесь: наскребите этих ваших любителей, посмотрите, какой прок от них. Помещение, персонал, разрешение начальства я беру на себя. Только действовать надо быстро, не теряя ни одного дня. Важно всех добрых людей зажечь нашей идеей и сделать их пособниками музыкальной школы.
Он в самом деле принялся действовать с превеликой энергией и через несколько дней сообщил Ломакину, что разрешение на открытие Бесплатной музыкальной школы ему, при посредстве влиятельных лиц, обещают. В следующий раз Стасов принес еще одну новость: президент Медико-хирургической академии готов разрешить в классах академии занятия школы. Задержка была за деньгами, а то можно было бы уже приступить к набору.
Видя, что дело продвигается и приобретает более реальные очертания, Ломакин почувствовал себя обязанным, с своей стороны, тоже чем-то помочь.