Мурзук
Шрифт:
– Ты отговаривать меня брось, дядя! – сердито краснея, сказал охотник. – Скажи лучше, как мне его теперь без собак найти?
– Наше дело – сторона, – равнодушно согласился крестьянин. – Только ты трудное задумал. Не сдогадаюсь, что тебе и присоветовать теперь.
Ларивон задумался, попыхивая короткой носогрейкой.
– Разве вот чего еще попытать? Удача будет – вплотную зверь подойдет. Караулить только терпенье надо.
– Терпенья хватит у меня, не беспокойся, – быстро отозвался
– Место есть одно в помещичьем лесу – летом ребята в шалаше там жили. Одинца они солью к себе приманивали. Он, слышь, по сю пору на то место ходит – привычен стал.
– А что же они его не убили? – удивился охотник.
– Уж такие были ребята. Даром что с городу – всякую даже насекомую уважали. Птицу, зверя тоже с разбором стреляли, которых и вовсе не трогали.
Охотник почувствовал скрытый упрек себе в словах крестьянина. Это задело его.
– Просто, значит, струсили, – презрительно сказал он, передернув плечами.
Об охоте на искусственных солончаках охотнику приходилось слышать и раньше. В Сибири так бьют маралов. Падкие до соли, олени выгрызают в земле ямы, и туда снова и снова охотники наливают густой раствор поваренной соли.
«Великолепный случай подкараулить Одинца, – думал охотник. – Главное, и собаки не понадобятся».
В тот же день Ларивон привел его в очень живописный уголок леса.
Громадные вековые ели, гладкие осины подошли здесь вплотную к невысокому, но крутому обрыву. Внизу под ним бесшумно бежала гибкая лесная речка. За ней широко простерлась большая казенная вырубка с одинокими, на равном расстоянии друг от друга, стройными соснами.
Под елями у пня была узкая ямка, густо истоптанная по краю круглыми лосиными и острыми косульими следами. Охотник высыпал в нее два фунта поваренной соли.
Ларивон рассказал, что Одинец приходит обычно с казенной вырубки, и показал, где сделать шалашку, чтобы зверь не учуял спрятавшегося человека.
Теперь надо было только подождать несколько дней, чтобы Одинец пришел «отведать гостинца», как выразился крестьянин. Почувствовав доверие к шалашке, лось перестанет к ней подозрительно приглядываться и принюхиваться.
Придя к ямке вечером на четвертый день, охотник легко убедился, что зверь пошел на приманку: в траве осталась свежая куча лосиных, напоминающих овечий помет, только гораздо крупней, продолговатых «орешков».
Охотник засел в шалашку из густых еловых лап, прислонился спиной к шершавому стволу ели и приготовился терпеливо ждать.
Вечер выдался погожий. Лес по-осеннему молчал, только теплый ветерок шелестел листвой.
Скоро и он улегся. Стало совсем тихо в лесу. Охотник сидел, напряженно вслушиваясь в тишину.
Он ждал треска сучьев, который должен предупредить его,
Понемногу томительное чувство одиночества стало его охватывать. Он в первый раз собирался ночевать в лесу один и никогда еще не испытывал той легкой жути, той странной неуверенности в себе, которая в сумерках охватывает человека в незнакомом месте. Смутное предчувствие неожиданных встреч настораживало зрение и слух.
«Хоть бы собака рядом, – тоскливо думал он. – До чего тут все какое-то… чужое».
Он не доверял лесу. В каждом дереве ему начинало мерещиться что-то подозрительное, что-то враждебно насторожившееся. Всюду чудились незаметно следящие за ним глаза. Он не верил тишине: в ней что-то притаилось, ждало.
Вдруг сильный шум листвы, треск и тяжелый удар по суку! Охотник вздрогнул так, что винтовка сама подскочила с колен и попала ему в руки.
Стрелять – но куда, в кого? Снова было тихо, так тихо, что слышалось мелодичное журчание речушки под обрывом. Остановившееся было сердце вдруг громко затукало в груди охотника.
Теперь он знал, что кто-то есть рядом.
«Как зашумит опять, – решил он, – сразу вскину ружье и буду стрелять».
Тянулись минуты, но шум не повторялся.
«Знать бы только, где он притаился», – думал охотник, не пробуя даже догадаться, кто этот «он». И все пристальней всматривался в темнеющие деревья.
Но вот, вместо ожидаемого треска и шума, раздался четкий звук. Звук этот напоминал щелк крупных дождевых капель, падающих с высоких веток. Он доносился откуда-то сверху, с деревьев над обрывом.
На розовеющем небе высокими черными крестами резко выступали громадные ели. В их темной хвое ничего нельзя было разобрать. Квелая листва осин просвечивала тысячью розовых скважинок.
Чуть заметное движение на ветке одной из осин остановило взгляд охотника. Он всмотрелся – и жуткий холодок побежал у него по всему телу.
Кто-то черный сидел на ветке осины, высоко над землей. Листва мешала разглядеть фигуру. Головы совсем не было видно. Но, чем дальше охотник смотрел, тем ясней различал черное туловище, черную, свесившуюся с толстой ветви ногу.
Черная фигура не шевелилась. Боясь дохнуть, без движения сидел и охотник.
Вдруг он увидал: плавным движением поднялась в листве гибкая черная рука – легкая листва вздрогнула и затрепетала. Раздался короткий щелк обрываемого с черенком листа.
У охотника застучали зубы. Судорожные мысли проносились в голове:
«Стрелять?.. Человек!.. Как спускаться начнет, тогда!..»
Опять протянулась рука – и послышался четкий щелк.
Охотник всеми силами старался взять себя в руки.