Мургаш
Шрифт:
Наше ворованное счастье продолжалось три дня, пока отчим находился в отъезде. Вернувшись домой, он, как всегда, принялся заводить часы и, разумеется, с первого взгляда заметил произведенное опустошение.
— Цонка! Ты не трогала будильник? — спросил он.
— Не-ет…
— А ты, Добри?
— И я…
Папа Колё нахмурился — лжи он не выносил.
— Пойду отнесу сено корове, а когда вернусь, расскажете мне все, как было.
Цонка заплакала, а я втянул голову в плечи.
— Ну? — спросил вошедший отчим.
Мы признались
— И хорошие волчки получились? — поинтересовался он.
— Очень хорошие.
— Молодцы, что признались. Порки не будет.
Уже два года я жил вместе с моими новыми братьями и сестрами. Появился в доме и совсем маленький брат, которого назвали Георгием. Все шло своим чередом. Но однажды пришла беда. Заголосили женщины по селу. И наша мама тоже.
Село заполнили войска и полиция. Они увезли с собой, заковав в наручники и связав веревками, многих мужчин, а с ними и нашего отца.
— Мам, почему их увели? — спросил я.
— Потому что они большевики.
— А что, большевики — плохие?
— Нет, хорошие.
— А тогда почему же их увели?
Матери, видно, надоели мои вопросы, и она дала мне подзатыльник. Я взвыл и отлетел шага на три.
На другой день рано утром сельский глашатай ударил в свой барабан. Все мы завидовали ему. Какие красивые палочки носил он за поясом! А иногда даже давал нам подержать эти палочки. Сегодня глашатай был хмур и сердит. Пока он бил в свой барабан, возле него собралась целая куча детворы. У ворот появились женщины. Но никто из взрослых не приблизился к глашатаю. А он тем временем развернул листок, набрал в легкие побольше воздуха и начал нараспев:
— Слу-шайте, селяне-е-е! По распоряжению правительства, все, кто имеет оружие, в течение двадцати четырех часов должны доставить его на площадь перед зданием общины. Кто не выполнит этого распоряжения и не сдаст оружия, будет предан суду как разбойник и преступник!
Глашатай ударил еще несколько раз в барабан и потащился в другой конец села.
У отца имелось два пистолета. Они лежали в сундуке на самом дне. Я испугался, как бы мать не отнесла их в общину, но и разбойниками слыть тоже не хотелось.
Я кинулся в дом. Огляделся. В комнате был один маленький Гошо, который хоть и видел, что я делаю, не мог ничего никому рассказать, потому что умел только реветь. Я вытащил пистолеты, густо смазал их свиным салом — от отца я слышал не раз, что оружие надо смазывать, — завернул аккуратно в тряпку и закопал в саду под орехом.
Теперь бояться было нечего. Я опять вышел на площадь и стал смотреть, кто что принесет. Спустя немного появилась девчонка, которая притащила завязанный в платок старинный револьвер. Писарь, сидевший за столом, записал ее имя и швырнул оружие под стол.
Потом одна женщина принесла ружье, а несколько ребят — пистолеты. Больше до самого полудня никто не приходил. Мы вертелись вокруг писаря в надежде, что он отойдет хоть на минуту попить воды, а мы тем временем сумеем утащить что-нибудь
Вдруг мы услышали шум, доносившийся от верхнего края села. Вскоре на шоссе выросло облако пыли и появился автомобиль.
Мы с мальчишками бросились врассыпную и скрылись в подворотнях. Писарь быстро вскочил и побежал к автомобилю.
Шофер почтительно отворил заднюю дверцу, оттуда показалось несколько полицейских. На груди у одного были аксельбанты, на ногах — лаковые сапоги, в руках он держал нагайку.
Я во все глаза смотрел на красавца полицейского и в душе говорил: «Вот бы мне быть таким!»
Страх наш скоро прошел, и мы потихоньку стали приближаться к приехавшим. Полицейские ругали писаря. А он повел их к столу, отодвинул его в сторону и показал собранное оружие.
— Что ты мне показываешь это барахло? — спросил главный начальник.
— Это все, что принесли, господин начальник…
— Оружие! Я требую оружия! Карабины, револьверы, пистолеты, а не эти старинные пугачи! В этом разбойничьем селе наверняка столько оружия, что можно вооружить целый батальон.
— Ничего другого не приносили, я с самого утра здесь жду, — оправдывался писарь.
— Не приносили, так принесут. Или…
Начальник не обращал на нас никакого внимания, и мы плотным кольцом окружили важных гостей. Но в это время он взмахнул нагайкой и стал стегать направо и налево. Мы с визгом бросились к своим спасительным подворотням.
Через несколько дней отчим вернулся. Он с трудом передвигался. На работу выходил все реже и реже. А потом в течение нескольких месяцев вообще не выходил из дому, все время лежал, укрытый самыми теплыми одеялами, и время от времени тяжело вздыхал. У него была чахотка.
…Карандаш быстро бежал по листку:
«…И вот, Лена, в 1923 году я вновь стал сиротой. А мать опять вдовой. Старшие братья мои подросли и сами начали заботиться о куске хлеба. Но за маленькими нужен был уход, нужна была мужская рука в доме. Мать снова вышла замуж за вдовца из села Брышляница, у которого было трое сыновей…»
Новый мой отчим Илья Штыркелов состоял в партии левых земледельцев. После переворота 9 июня [3] принимал участие в осаде Плевена с «оранжевой гвардией». Потом, после разгрома восстания, бежал в Сомолит и скрывался там, пока не вышла амнистия.
Штыркелов был трудолюбивый и добрый человек.
Шли годы. Над губой у меня появился пушок, и мои товарищи стали жаловаться, что я совсем покинул их компанию. В то время я нашел новых, гораздо более интересных друзей — книги.
3
9 июня 1923 года в результате военного переворота в Болгарии была установлена монархо-фашистская диктатура. — Прим. ред.