Муравейник
Шрифт:
— Но ты же сам знаешь, что этих цветных не берут никуда, — рассудительно, как он теперь всегда говорил с Томми, сказал мистер Макинтош.
— Можно было бы послать его в Кейптаун. Там есть цветные в колледжах. Или в Иоганнесбург. — Мистер Макинтош промолчал, но Томми не сдавался. — Вы же так богаты, что стоит вам только захотеть — и вы всего добьетесь.
Но мистер Макинтош, как и большинство очень богатых людей, видел смысл в деньгах только тогда, когда их вкладывают в предприятия или земельные участки, а не тратят на вещи и всякие там затеи.
— Это стоило бы несколько тысяч, — проворчал он. — Тысячи
Но думал он, конечно, не о Дирке. Он думал о Томми. Сидя в одиночестве у себя дома, он рассудил, что все обстоит очень просто, за деньги он все узнает.
И вот, на другой день мистер Макинтош собрался в город. Побрившись, он напялил поверх своей трикотажной фуфайки полосатый сюртук, почти наполовину скрывший его длинные, цвета хаки, грязноватые брюки. Это была его единственная уступка требованиям городской жизни, которую он презирал. Потом он сел в свой большой американский автомобиль и уехал.
Чтобы узнать то, что ему было нужно, мистер Макинтош поступил просто. Приехав в город, он пошел в министерство просвещения и сказал, что ему надо видеть министра.
— Я Макинтош, — с завидной самоуверенностью заявил он, и хорошенькая, пренебрежительно посматри- [59] вавшая на его костюм секретарша пошла доложить министру, что его хочет видеть некий мистер Макинтош. Она добавила, что это старый, толстый, неряшливо одетый мужчина с большим животом. Двери тут же открылись, и мистер Макинтош очутился рядом с самой ученостью.
Пятью минутами позже он вышел из кабинета с запиской к одному сведущему специалисту и поехал по тенистым городским улицам к дому, в который ему рекомендовали обратиться. Здание это было большое и солидное, и вид его еще более укрепил в мистере Макинтоше уверенность, что искусство — примени его с толком — может приносить немалые деньги. Оставив машину прямо на дороге, он вошел в дом.
За столом на веранде, обложившись книгами, сидел пожилой мужчина в очках. Как всякий настоящий ученый, мистер Томлинсон ценил свое время и не любил, чтобы ему мешали, поэтому, когда он поднял голову и узрел вошедшего к нему грузного, неряшливо одетого мужчину с густыми черными волосами, в грязноватой белой фуфайке, он сухо спросил:
— Что вам угодно?
— Минуточку, голубчик, — невозмутимо отозвался мистер Макинтош и протянул ему записку. Томлинсон взял ее, а прочитав, успокоился. В записке давалось понять, что внимание к мистеру Макинтошу было бы расценено как любезность, оказанная лично министру.
— В обиде не будете, — сказал мистер Макинтош.
— Боюсь, что у меня не хватит времени, — сразу же почувствовав к нему отвращение, пробормотал Томлинсон.
— Черт подери. Но ведь это же ваша профессия, милейший! По крайней мере так сказал Уэнтворт.
— Нет. Я консультант по старинным памятникам, — чеканя каждое слово, отрезал Томлинсон.
— А Уэнтворт говорил мне, что вы бы подошли. — Мистер Макинтош с недоумением посмотрел на него, потом, рассмеявшись, добавил: — Ну, да это не важно, найду другого. — С этими словами он вышел.
Наблюдая, как бродяга, спустившись с веранды, усаживался в роскошную машину, Томлинсон подумал: «Стянул, наверно».
Озадаченный и расстроенный, он подошел к телефону. Однако уже через
Итак, на другой день, нисколько не удивившись, что консультант в конце концов согласился, мистер Макинтош вместе с мистером Томлинсоном, на лице которого застыла вымученная улыбка, выехал на прииск.
Мощная машина мчалась, подскакивая и вихляя на ухабистой дороге, а мистер Томлинсон, державшийся молодцом, слушал бесконечные рассказы своего спутника об Австралии и Новой Зеландии и разглядывал его с интересом, словно он был каким-нибудь редким памятником.
Наконец равнина кончилась, и лимузин обступили холмы, поросшие зеленовато-бурым кустарником. Затем пошли высокие горы с огромными гранитными валунами на склонах, и в накалившейся от солнца машине стало жарко и душно. Мистеру Томлинсону захотелось поскорее перевалить горы и выбраться опять на равнину. Но вместо этого машина въехала в зажатую утесами небольшую лощину, и перед ним неожиданно оказался глубокий котлован, по одну сторону которого стояли два крытых железом домика, а по другую — хижины кафров. Размеренно и глухо, словно пульс этого раскаленного пекла, бухали толчеи, и мистер Томлинсон удивился, как мог кто-нибудь, белый или черный, жить в таком ужасном месте.
Сидя вместе с одним из богатейших в этой части материка людей, мистер Томлинсон молча ел поданное им вареное мясо с морковью и картошку на сале и думал, как славно и с толком распорядился бы он таким богатством, если бы оно принадлежало ему, и эти мысли были единственным утешением для образованного человека со скромным доходом.
— Ну, а теперь приступим к делу, — сказал после завтрака мистер Макинтош.
Томлинсон изъявил готовность и, посмеиваясь в душе, последовал за мистером Макинтошем по утоптанной кафрами тропинке в кустарник.
С чем ему предстояло встретиться — он не знал. Мистер Макинтош спросил только: «Смогли бы вы по [61] вырезанной мальчиком из дерева вещице определить, есть ли у него талант?» Томлинсон ответил, что постарается.
И вот они у поваленного дерева, а рядом с ним на траве стоит на коленях рослый, с беспорядочно рассыпавшимися по лицу каштановыми волосами юноша и орудует резцом.
— Это мой приятель, — сказал мистер Макинтош, обращаясь к Томми, который тем временем поднялся и, не понимая, чего от него хотят, чувствовал себя неловко.
— Ты не возражаешь, если мистер Томлинсон посмотрит твою работу?
Понимая, что помешать он уже ничему не может, Томми по привычке пожал плечами. С трепетом и изумлением он посмотрел на мистера Томлинсона, который, как показалось ему, скорее смахивал на учителя или профессора, но уж никак не на художника, каким он представлял его в своем воображении.
— Ну как? — уже через полминуты не утерпел мистер Макинтош.
Томлинсон засмеялся, как бы говоря: «Не будьте же таким нетерпеливым». Он обошел изрезанный корень вокруг, разглядывая фигуру Дирка из разных положений.